На "Опушку"



За грибами

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СЕРГЕЙ СПИРИХИН
ВОЗМОЖНО, БЕККЕТ
(Новые Тупые в изложении С.Спирихина)



••••••••••••••••••••••••••••••••••••••••


То, что Новые Тупые возникли в Борее (прямо за столиком среди дыма гениальности) в этом нет ничего странного, было бы странно, если б в той разогретой до точки перегрева атмосфере чего-нибудь не завелось. В этом смысле нет ничего опаснее, чем философско-художественно-поэтическая публика, отдыхающая от свершений. Сверчок в таком месте начнет представляться артистом. Мышь зафилософствует.

••••••••••

Мы сидели под июньским ливнем внутри грибка, я читал Флягину записки из Ташкента. Через неделю под таким же дождем мы будем под вспышки фотоаппаратов насиловать и этот детский грибок, и кучи хвороста, и окружающие деревья. Это будет воскресным утром на фоне минимальной старушки с собакой. Я читал о смерти – Ингиной матери. Флягин расчувствовался, проявил сострадание в сторону сокрушимоста бытия.
– Все так и было?
– Да, даже муха во рту.
А потом мы пошли насиловать памятники современности и старины. Есть разные мнения на этот счет. Панин настаивает, что это петтинг. Флягин склонен считать нашу акцию неразделенной любовью ( он был в связи со столбом, к которому привязывали в былые времена лошадь / Максимка назвал а тот проект Тупым Гиперсексом. Анна Матвеева определила жанр как "новая искренность".
Акция Взаимного оплодотворения ( Большого оплодотворения, мимолетного насилия, Концептуального приставая / длилась три дня. Мы ходили по центру и высматривали достойные насилия, соблазнительные и фотогеничные элементы экстерьера. Это мог быть мусорный контейнер или почтовый ящик в темном подъезде. Водосточная труба с объявлением "инвалид купит руку или ногу". Есть фотография, где мы облепили мост на Некрасова. Целая серия, где мы возимся с тяжелыми отпилами парковых кленов ( лип /. Ступеньки дворца. Заигрывание с кустами. Насилование вcем телом Флягина, взятом поперёк, красивой кирпичной стены с отверстием для прохода кошек. Изнурительный половой акт с дыркой в набережной Фонтанки, до которой еще нужно было добраться через водоросли. Дорожные указатели. Клумбы с геранью. Двор-колодец с искрами сварочного аппарата вместе со сварщиком в маске. Конструктивистские железные лестницы. Отверстия в люках и решетках. Половодье чувств! В Ахматовском садике, (по которому она ходила) был снят непристойно-зажигательный звуковой фильм под названием "Землеебы". Утреннее солнце, охристо-медово-зеленоватая гамма, Панин, Флягин и я копаем веточками эротообразные лунки и щели в достаточном количестве, отбрасываем в траву все лишнее, вставляем еще не разогретые члены в эти холодные норки – дальше, кто на свой вкус, кто по учебнику (если есть такой учебник).
Если можно в концепто-акционизме говорить о чувствах, то здесь возникает чувство несоразмерной несообразности, необъятности и неожиданной отзывчивости и коммуникации. Градус веселого возбуждения нарастает. После Ахматовского садика наш дух был уже сильно приподнят над землей. Многое изменилось. Мы стали острее чувствовать. А с чего все началось?

Как всегда – с Флягина, который как-то летом, утомленный, решил соснуть пять минут на стволе дерева, обвив его руками-ногами, как обезьяна, чтобы не упасть. Во сне он как-то непроизвольно начал делать фрикции, чем и насмешил. Только через год, сидя на лавочках с художниками из Владивостока и делясь анекдотами из внутреннего опыта, этот смешной образ получил ранг многообещающего перформатированного акта (проекта), не сходя с лавочек, организованного и профинансированного Максимкой. Анна Матвеева не пожалела для такого дела названия, к месту вспомнив Сорокина. Московский и питерский фотографы посоревновались в поисках точек съемки. И нежный волнующий шедевр о воспитании/порче чувств был готов. Там действительно есть как красивые, так и порочные кадры. Но не в смысле эстетики, т. к. эстетизм Новым тупым совершенно чужд.
Это как бы сущностно порочно (или метафизически прекрасно) представлять собою конченного землееба, древоеба, железякоеба.


Да, это большой вопрос: был ли у Новых Тупых отчетливый, переводимый в категории эстетики, стиль.
Безусловно.
Но корни его не в западноевропейской классической эстетике.
А в культуре восточного монашества и единоборств.
В карате (пустая рука) наряду с классическим стилями существовал, например, стиль "богомола", где удары сыпались по нечеловеческим траекториям, или стиль "кобры", стиль "ветряной мельницы". Психологически действенным и непредсказуемым считался стиль "пьяного", нагонявший на противника сколько страха, столько и смеха. "Пьяные", по свидетельству современника, «никогда не проигрывали, но также не было такого случая, чтобы они одержали победу!» Надо ли это так понимать, что с "пьяными" никто не хотел связываться, или, уничтожая сам рисунок танца и как бы духовное воинственное его содержание, они приводили схватку к самоотрицанию в том смысле, что "пойдем-ка лучше выпьем, дружище, пофилософствуем над поэзией войны!"
Именно этот "пьяный стиль" и был на вооружении Тупых в их всегда остроумно-забавных выступлениях. Это было главным стилистическим оружием в нашей художественной стратегии.

•••

"Мы победили саму Победу", писал Флягин в своем пьяном манифесте. Мы победили прицел! "да, здравствуют все твари!" "Поэтому я поздравляю Вас с этой воистину великой победой над не менее великой непобедимостью. Да, именно, победой над непобедимостью. Всех нас переполняет невероятное чувство по поводу свершившегося. Мы одержали победу над непобедимостью! (какие страстные повторы!). Мы победили ничто. Мы наступили нашим босым лаптем на горло, на миллионы горл смыслов и бессмыслов (прекрасно!) Теперь солнце по нашему усмотрению восходят и заходит по воле и не по воле (видите, что этот стиль невозможно поймать за шиворот и прижать в угол!) победителей над бессмысленностью смыслов и смыслом бессмысленности. Всеобщее ликование. Слезы ликования на наших осмысленных бессмыслицей лицах. Ничто не может теперь омрачить наш праздник, мы пьяны без вина!»

•••

Это только на первый взгляд всё это галиматья и бормотание. Это, как говорится, на самом деле манифест. Истинную (собственно) галиматью и бормотание мы часто практиковали, так сказать, для самоусовершенствования. Закрыв глаза и ничего не осознавая, мы отдавались неконтролируемому потоку речи по 6, по 8, по 12 часов, не вставая из-за столика Борея. Вернее, не речи, а потоку мычания. Это были репетиции для приветственного слова при открытии выставок. Чтобы зрители не думали, что они вправе судить о нас, исходя из собственных представлений, ложных и глупых, мы опережали их суждения изысканно и капризно сконструированным критико-параноидальным комментарием-введением, где в притчево-эссеистической форме подавался пример способа мышления адекватный нашему направлению. Иногда мы просто зачитывали куски из полюбившихся философов: "Но есть еще очарованье: Глаза, опущенные ниц, И, сквозь опущенных ресниц, Угрюмый, тусклый огонь желанья. " «Что, значит, мыслить? Мыслим ли мы, когда говорим, или все еще на пороге мышления?» Иногда текст имелся вообще для всего выступления и рисунок перформанса был озвучен изнутри.

• • •

«Главное – решимость».
Это единственное, что требуется от любителя прыгать с парашютом, особенно, от такого любителя, как я.
Моя мнительность, мои вечные сомнения, моя беспринципность и дар несовершенства сделали из меня жалкую личность: мастера, не способного ни на что. Я перестал ждать от себя нежданного. Я утратил волю к произведению. Прошли годы. Задумчивость моя прошла. Этим летом я решил прыгнуть с парашютом. Сделать шпрунг. Я никогда не прыгал с парашютом. Я страшусь знака воздуха. Предметы, летающие по воздуху, всегда подозрительны ко мне и враждебны. Меня тошнит от одной идеи вертикального мироисчисления. … Но найти основание в безосновности, как советовал Жан-Люк Нанси, обнаружить себя как летящую катастрофу, как пустое вот вот.
Ты выпрыгиваешь в прекрасную безосновность с мешком за спиной. Самолет быстро удаляется. Ты оставлен, ты предан. Чувство брошености, непоправимости и огромного горя.
Здесь главное – не кричать и не размахивать ногами, а, широко открыв глаза, лететь осмысленным камнем вниз.
И все летит: лето, лета, Лорелея, Фемиды, Фелицы, почва, трезубцы, летит само "летит" как сама тетива.
"Парашютист, услышал я голос, должен быть легким и непорочным как китаец!"
– и ты висишь.
Ты паришь на подмышках. Подмышки место эротичное и щекотливое. Они смешливые, в завитушках. Парить на смешливых подмышках – в этом есть что-то юмористическое. Какое-то лепетание над бездной. Такая детская, вызывающая умиление, недоразвитость. Буква "ю" говорит о многом. Это фокус, отводящее взгляд престидижитаторство.
По этой причине я отказался от прыжка.
Мне нужно быть тонким в придумывании, осторожным в свершениях. (Ведь мой парашют могло бы снести в лес, и я напрыгнул бы сверху на мирного путешественника).
И я опять остаюсь со своим ничто, что опаснее, чем заступание за борт, эротичнее, чем бесконечное падение, и прочнее, чем распахнутый парашют!

Этот антропософский перформанс назывался "Сделай шпрунг" с лирическим посвящением Мартину Хайдеггеру, подтолкнувшему на это.

Философская публика с пониманием отнеслась к эксперименту, оценив его взволнованно-ироническую искренность и балетную слаженность сомнамбулически абсурдных действий, езду на стрекочущем велосипеде, поджигание строп. Это есть на видео. Белые борейские стены, передвижение словно вброшенных в выбеленную идеальность заторможенно-расторможенных фигур. Но это были, так сказать, рудименты логоцентризма, поэтические украшения. На фоне нешуточного интеллектуализма 90-х, благодаря и вопреки ему, Новые тупые выступали в качестве темного антиинтеллектуального новообразования, как возможный конечный пункт всякого осмысленного высказывания, критического нарратива, философствуя лукаво, мы порождали ступор мысли и являли паралич речи. Мы сводили тупое к топосу и выводили топосы из тупосов. С переменные успехом.


На выставке Белкина мы показали "Едоков картофеля". Я ел картошку через простыню и никак не мог наесться, Флягин лежал под cтулом с вишнями в животе, но никто не мог понять, что в это время в его животе находятся вишни. Это было мучительно. Он показывал на живот и стонал. Тогда Панин нарисовал на его животе красные кружочки, и Флягин показывал эти кружочки зрителям: "они были такие красивые, такие безумно красные, теперь их нет, ни для кого нет, они пропали, я их уничтожил, убейте меня, как белку".
Тогда-то Панин и уговорил Козина участвовать в дальнейших представлениях. Козин сказал: «Только, можно, я не буду кривляться?»


"За акцией, если она художественна, остается одно неотъемлемое свойство дарить смещение норм реактивности и показывать относительность "естественных" форм самовыражения. Как только зритель вовлекается в действие, он сразу же попадает в зону провокации свободного жеста (который есть ни что иное, как адекватная и потому в высшей степени вынужденная форма реакции на совокупность раздражений, травмирующих человека); раскрепощенное сознание и возросшая степень свободы телодвижений провоцируют завершить намеченный жест; здесь, в паузе перехода от одного движения к другому, есть мгновение абсолютной свободы, в котором и художник и зритель равны. Внутреннее движение сцеплено с внешним достоверностью внутреннего состояния. Этот опыт искусства, согласно Канту, "благотворно встряхивает наше тело", "вызывает полезное для здоровья движение" и выбрасывает участника и зрителя интерактивного перформанса за пределы обычной ситуации, за пределы форм, нормирующих телесность повседневного поведения, и, наконец, за границы символических порядков, гарантирующих смысл… Художник делает шаг, который, вычеркивая всё представимые возможности, отсылает в мистериальное состояние, в котором человек собирался воедино, мог пребывать во времени до производства и потребления, то есть вне денежного эквивалента всех событий. " Это Савчук!

Пока мы, как дураки, перформансировали, не ведая, что творим, он, оказывается, писал на эту благодатную тему Конверсию Искусства, где есть страницы (с картинками) и о Тупых.


Мы тогда были увлечены символической экономикой Батая, инвестируя свое время в опыт и миф. "Тотальная трата" – вот был девиз.
Трата времени, часто сопряженная с риском утраты жизни, трата здоровья, сопряженная с утратой красоты, эротической привлекательности, трата с таким трудом заработанной социальной адекватности (например, карьера Игоря как дизайнера постоянно находящаяся под угрозой срыва; не говоря уже Флягине, каждый подвиг которого был чреват последним и окончательным отлучением от Борея), трата имущества и средств.

Ради того, чтобы купить чемодан кур для представления, я отнес на 7-ю линию два чемодана отборной эзотерической, психоаналитической и медицинской литературы, две роскошные энциклопедии по культуризму, "Золотую ветвь" Фрезера, новенькую книжку Парщикова. (Одного Парщикова хватило бы лишь на одну куриную голову, может быть, с шеей), Панин потратил, наверное, 10-20-30 тыс. долларов на одни только представительские расходы. А кто считал, сколько стоит у Новых тупых "мозговой штурм"? Хорошо еще, что мы не воровали, не грабили на полном скаку поезда.

Флягин сдавал вагонами бутылки (от чужого, так сказать, праздника жизни по поводу праздников искусства); Козин по крайней мере был накормлен Леной – и мог спокойно тратить (в горизонте ужина), полученные за завтраком калории; у меня был непотопляемый конек – сезонные пейзажи для народа, которые я продавал по утрам на станциях метро. "Вот видите, говорил я, картинка; она есть. А теперь ее нет (прячу картинку за спину), пустое место. Так, что лучше? (показываю ее обратно). Вот в этом и заключается секрет и ценность Искусства: в том, что оно, не смотря ни на что, чудесным и непостижимым образом присутствует!»
Да, сравнение с пустой стеной всегда было не в пользу пустой стены, спасибо нашему народу. Как-то Максимка на полном серьезе сказал: спирихинские картинки вне искусства, они в вечность не проходят. А Флягин сказал: почему ты свои картинки рисуешь трезвым, а к нам приходишь нетрезвым? А Козин купил один из зимних пейзажей, вставил в него дверной глазок и экспонировал на выставке. У меня есть «Руководство по рисованию зимних пейзажей» – серьезный поэтический труд. Даже Чечет, прогуливаясь с иностранцами под Казанским собором, не отказал себе в удовольствии купить для них два вида русских полянок, разъяснив при этом, что, вот, дескать, русские перформансисты, показывающие в основной своей профессии радикализм и фаталистику, в свободное время занимаются сугубо традиционными и безусловно прекрасными формами изобразительного искусства. Это ли не судьба художника, которая антисудьба!

••

Флягин разбил целую батарею пустых бутылок: безоблачную завтрашнюю свою жизнь до обеда.
А ведь мы мирно обсуждали поход в Манеж и тихий рэкет среди художественной публики. Флягин не верил в рэкет: это не то. Как же не то: сотни умников работают на твоем поле, в котором ты оставил свои зубы, кости, волосы, слизь, о тебе пишут в кавычках с маленькой буквы, тебя используют как фигуру подразумевания, но никто не платит! Нужно дать им понять, что пора раскошелиться. Они тебе должны: 100 рублей со зрителя, 10 с художника, 200 с критика, I50 с журналиста. Флягин, ведь даже ты даже мне должен! Я сейчас пойду и отниму у тебя бутылки. И это будет честный художественный рэкет. Я действительно пошел к помойному ведру, вокруг которого обычно собираются борейские бутылки, и начал складывать их на руки, как поленья. Через секунду ополоумевший Флягин уже колотил дорогие бутылки о три ступеньки. Стало ясно, что с Флягиным на рэкет идти бесполезно. Не его это тема: брать кураторов на абордаж.
Я шел на Владимирскую с занозой в глазу и думал: не пожалел бутылок, не пожалеет и кураторов, главное его разозлить.

••

Флягин постоянно выступает в амплуа поджигателя и громилы. Кажется, что ему изначально голодно и скучно, но на самом деле он мститель: «за все за все тебя благодарю я» – говорит Флягин, брея по утрам в зеркале под холодной борейской струей свое нестареющее лицо. Объекты мщения – свое тело, волосы, печень, память, будущее, воображение, свои произведения, инструменты искусства, вообще – искусство в различных конфигурациях. Такое впечатление, что искусство для него живое ядовитое существо, которое необходимо истребить ценою жизни: подавить, выжечь, иссушить, потравить, расчленить, изничтожить, сокрушить, объять ужасом, рассыпать, рассеять, сровнять с горизонтом.

••

"Мы были бесстрашными Орфеями, оглядывающимися назад и разрушающими все эти призраки" – писал я, оглядываясь на Флягина, несущего всем своим видом традицию отрицания и катастрофы.

– Я не мужчина , – говорит он, болтая сандалетами на приступке Борея. – Я артист!
Это он говорит Клавдии, которую только что оскорбил. С Клавдией у Флягина те же отношения, что и с Искусством.

В своем отрицании он бы дошел до полного самоуничтожения, если бы не остатки любви к пиву и сырому воздуху.

• • •

Музыка любви к музыке.
Ночной перформанс.
Инструменты в качестве инструментов: пила, молоток, дрель, стекло, стиральная доска, проволока, бутылки, ладоши, падающий мешок, чуть-чуть баяна, три голоса, не обученных пению, голая жопа, железные шары. Пьяное вдохновение. Гроб с дирижером. Дума о дирижабле (устаревшая). Открытое фортепиано. Чистый магнитофон. К утру, к пятой попытке, дополняя и подхватывая одно другое, все эти отдельные вещи явили пронзительное музыкальное сочинение (музыкально-философское сочинение), пронизанное поэзией, горечью и злостью, охваченное полнозвучным хаосом, в котором с неожиданной гармонией прослушивается мотив преодолеваемой беды. Это Флягин с Инкой воспевали какое-то пра-музыкальное до-орфеевское нутро. Губайдуллина пожала бы им руку. Леверкюн бы присвистнул. Игорь Панин плакал, слушая на кассете этот голый Ноктюрн. Этот Опус Мопус, где среди нарастаний и затуханий иногда слышалось гробовое молчание дирижера.
Мы никогда не сопровождали свою деятельность музыкой, но по этому Концерту можно было судить о музыке всегда незримо присутствующей внутри нашего эросного уха, полного стрекозиных крыльев.

Именно под эту музыку мы, например, жарили на Вечном огне кур. Марсово поле. Чтобы огонь подразгорелся, Флягин бросил в него свое единственное зимнее пальто (стояла осень). На елочных лапаках – елки непременная архитектурная деталь всякого мемориала – куры шипели, обугливались, распространяли свой тошнотворный душок. Но это же были куры искусства! Они играли (уже голые, но еще теплые) "живые сцены": Повешение декабристов, Данаю, Жертвоприношение Авраама" – т. е. одна курица была ангелом, посланницей бога: простерши вперед руки она предотвратила от ненужных жертв! Да мы транслировали идею забывчивого невинного и радостного искусства. Мрачные времена андерграундского отступничества, угрюмого диссидентства кончились. Пришло время праздника
Мы были пьяны и праздничны. Мы не были озабочены искусством, требующим гибели: для нас это было время отдохновения от трудов. Действительно на карте современного питерского искусства мы нашли зону свободную от забот. Например, забота о вечности и прочности делания.

• • • •

Чем эфемерней, тем прочнее.
Возьмем комара. Ему памятник в чаше у Мариинской больницы. Он простоял шесть месяцев, звеня своим тонким проволочным носиком на зимнем ветру. Даже слепой Новиков часами простаивал у этой чаши, прислушиваясь своим волчьим ухом к этому далекому зовущему звону, зову. На фоне неба он был как бы обозначен тонким карандашным рисунком. Фотографы, пытающиеся снять его для журналов, испытывали неудобства ни то технического, ни то мистического характера: из-за эффекта интерференции (дифракции) памятник-невидимка представлялся вымыслом, приблизительным пунктиром, чистой – в этом смысле действительно слепой – красотой.

На стадии обсуждения проекта Флягин выразил робкую (но чудовищную) надежду: а не надо ли заказать подъемный кран для комара, не спросить ли разрешительный документ у гл.арх. города, посоветоваться с врачами больницы.
– Памятник в центре города должен быть законным а не беззаконным!
Козин: а пусть он будет хоть на час!
Панин: Ну, кто тебе, мудило, даст разрешение?
Через неделю приморозило, и его, может быть, и пытались, но не смогли оторвать.

Открывали мы его следующим образом.
Но сначала был худсовет.
Мы с Флягиным сидели пьяные за скатертью за графином пива. Отбирали проекты и макеты. Вальрановский макет из стеклянные колбочек пришлось разбить как нарочито хрупкий, хоть в колбочках очень остроумно пульсировала кровь самого Вальрана. Банка с живым мотылем (красные червяки) тоже не прошла по конкурсу. Фотографии с раздавленными комарами были хороши как память, а не как памятник. Утвердили две версии Козина: два проволочных комара: огромного размера и с ребенка.

Открывали мы его следующим образом.
Утром пришли на радио: Панин, Флягин и я. Панин заставил меня купить жевательную конфетку, чтобы не дуло алкоголем в микрофон. У меня была с собой карта звездного неба (первоначального эфира), шурша которой, я решил описать радиослушателям точное местонахождение нашего шедевра. Но наша милая интервьюерша, дочка Басилашвили, все больше склоняла нас к прояснению этико-религиозной подоплеки акции: т.е. что мы думаем об экологии северной столицы. Оказалось, что мы именно заботимся об экосистеме: комары на излёте, 19 октября, все уже их круг, редко они уже собираются под потолком, шевеля саблями, носики их притуплены, свежая жизнь не поступает через пораженный тромбофлебитом сосущий аппарат. А ведь это символ поэзии и нежности, настоящей мужской дружбы (не смотря на то, что кровопийцами являются самочки), они всегда за одно, они бойцы, презирают смерть, готовы пожертвовать собой за каплю человеческого тепла! Конечно же, они достойны памятника на фоне больницы, из-за угла которой выглядывает морг. И в то же время это памятник на Литейном: "литейный комар". Скорее не экология, а мифология города нуждается в нашем скромном подарке.
Думаю, наши опухшие за лето слушатели были потрясены.

Открывали же мы его следующим образом.
Козин пригнал из своей худ. школы детей, чтобы они пели тоненькими голосами "Славься комар". Флягин приволок остов от телевизора, чтобы говорить речь и пить из него водку, я склеил из газет покрывало. Первая попытка водружения большого комара не удалась, он вываливался из чаши. Тогда поставили в чашу комара поменьше, накрыли бумажным покрывалом, и я поджег покрывало изнутри. Газеты вспыхнули, развалились и обнажили нетленный комариный скелет! Через секунду я выглянул из чаши, размахивая выпивкой и закуской. Слава комара началась.

• • •

Мы шли с Флягиным по бесконечной Фонтанке в конце холодного лета, Флягин мерз в своих сандалетах на босу ногу по при чине экономии носков. Путь по Фонтанке лежал в мастерскую Козина. Мы шли просто так, в гости, как будто никогда не были у Козина в его покосившейся мастерской. То ли ветер с дюн, сообщающий Фонтанке безнадежную рябь, то ли эти голодные флягиновские сандалеты, но на меня нашел какой-то озноб:
Вот и лето, блядь, прошло,
Словно, блядь, и не бывало.
На пригреве, блядь, тепло.
Только этого, блядь, мало.
Все, что сбыться, блядь, могло,
Мне как лист, блядь, пятипалый,
Прямо в руку, блядь, легло.
Только этого, блядь, мало.
Понапрасну, блядь, ни зло,
Ни добро, блядь, не пропало.
Все горело, блядь, светло.
Только этого, блядь, мало.
Жизнь брала, блядь, под крыло,
Берегла, блядь, и спасала.
Мне и вправду, блядь, везло.
Только этого, блядь, мало.
Веток, блядь, не обожгло,
Листьев, блядь, не обломало.
День промыт, блядь, как стекло.
Только этого, блядь, мало.

Тихий труженик Козин был у себя, печатал на красном поливе-пиле оттиски предмета, который, кажется, уже давно отпечатался на всем нашем образе, мышеловки. "Музей мышеловок", где у каждого художника есть своя индивидуальная, известный проект. Я сам спал в его огромной мышеловке в 21 галерее, положив усталую голову на пружину. Эта маниакальная страсть к перепроизводству орудий лова знакома всем, в ком еще не истреблен инстинкт охотника. Но у Козина это переросло в тотальное преследование поймать мир, покуда, как я думаю, он его не поймал. Его мышеловки уже были схвачены на Эйфелевой башне, в музее Нью-Йорка и на горе Синай.
Козин в то еще мирное время был скульптором, но потом утопил в Волге, где-то напротив Саратова, все свои скульптуры и пошел по линии сопротивления.

"ИДИТЕ В ЖОПУ ЛЮБИТЕЛИ ИСКУССТВА" –

его знаменитая лозунг-выставка в туалете на Пушкинской во время гельмановского фестиваля "Неофициальная столица". Это действительно прозвучало пушечным выстрелом внутри феше-небельно-респектабельного нонконформизма.
Зачинателем туалетных выставок новых тупых была Инга Нагель. Никого не уведомляя, ее три рисунка "Жизнь Александра Македонского" я повесил в туалете галереи "Борей". Интрига была в том, считают ли командиры галереи кафельный туалет выставочным пространством или нет. До сих пор это остается неразрешимым апорием. С одной стороны, с другой стороны. Однако, "идите в жопу" это была уже 10-я выставка. Элитарный туалетный андеграунд на фоне (на промельке) дюшановского писсуара.

• • • ••

Спустя еще какое-то время этим туалетным выставкам суждено было превратиться в галерею "Паразит", совершающую сокрушительные набеги на особенно нежные выставочные пространства /пункты/ и размещающую свои неброские образцы в коридорчиках, под стульями, на плинтусах, под плинтусами, в курилках, под платьями галересс. Этот "Паразит" оказался настолько мобилен, живуч и завораживающ, что мгновенно завоевал признание, и галеристы могли только удивляться, как это они до сих пор жили без "Паразита". Галереи записывались на него в очередь, приглашали "на раз" в день открытия донорской выставки, художники почитали за честь взять "Паразита" в компаньоны. Эта идиллия продолжалась до смены тысячелетия и могла бы продолжаться еще не одно, если бы не внутренняя логика всякого живого творческого организма, приводящая этот организм всякий раз на край бездны: Новые тупые перед самым Новым годом начали пользоваться – дихлофосом!
Дихлофос стал визитной карточкой "PARAZITа", ее уже возможно было узнать с улицы: они тут. Рейтинги подскочили. Но лишь на краткий миг. Публика начала роптать, жаловаться на головную боль, удушье, бессонницу, кошмары под подушкой. Дихлофос заменили дустом. Но это не помогло. Надо было отказываться и от дуста. Но как отказаться от находки? После химического оружия опять вернуться к кулакам? Подписали мораторий, оставляя за собой право "душить паразитов лишь в самом отчаянном случае". Но того доверия, которое было первоначально, конечно, уже никогда не восстановить.


Флягин нарисовал на черной бумаге белой гуашью ленточных солитеров, яйца бычьих глистов, колонии остриц – и развесил их в колоссальных рамах в туннеле Борея. Поставил головокружительные цены. "Фантастико!" – говорили розовокожие иностранцы. – "Брависсимо унд фантастико!"
Флягин злился:
– Им это все фантастика, а мы тут одну острицу не можем прокормить. Умники. Вот продать бы солитера и разбогатеть... – и с этого места у Флягина действительно начинаются фантазии.

"Как я люблю Деньги" -
знаменитые школьные сочинения Флягина, Панина и Козина, которые в скором времени заменят те дурацкие сочинения о счастье из Доживем до понедельника.
Володя Козин:
"Деньги – это такие маленькие квадратики, которые ховаются в карманы. Они так хитро ховаются там, что их не чувствуешь и поэтому про них забываешь при ходьбе. Если же их вытащить, то первое мгновение смотришь на них как на новость: неужто мои? Они беззащитны, как плоские котята, и их можно пожалеть, погладить. Положить обратно в карман. Они настоящее и живее всего живого, хоть и являются всего лишь знаками власти. Это символы удачи, счастья, здоровья, таланта, хитроумия, трудолюбия, обмана и душегубства. Их надо брать в дорогу как самых проворных помощников. Они превращаются в колбасу, в спирт, в бронзу, в кабриолет. Ими можно обклеивать стены, набивать матрасы, транжирить на ириски. Они импозантны в кейсах. Их очень много в Америке, там их можно собирать граблями прямо на побережье. Богата ими страна Швейцария, но там чисто метут. Но в Африке их совсем нет, а также несколько миллионов лет назад они нигде не были известны. Кажется, что у них нет недостатков. Единственное, что несколько настораживает в деньгах – это их дороговизна."
Сочинения на эту тему Панина и Флягина см. на сайте Рамблер, точка, четыре тэньге папы карло, ру.

••

Фаталисты без примет не могут:
Что приметят, то уж заприметят.
Жизнь мила и всякая судьбина.
По плечу лихому фаталисту.
Если есть скелет – фатальна крышка
Если голос дан споется песня.
Если право есть шатнемся влево.
Если шапка набекрень быть пьяным.
Если кошка моет морду гости.
а тонуть – тони до дна ребята.
Если Солнце полетим до Солнца.
Дождь прошел потопали с корзиной .
Вот трамвай стоит 10 номер:
Полезаю – это неизбежно.
Мир построен умно и красиво.
Он фатальней всяких фаталистик.
Если лисы бегают по лесу.
если ото львов бывают львята.
Если слышишь чик-чирик зимою.
Если жизнь из чисел выпадает.
Если в числах выпадает восемь.
Если книжечки стоят на полках.
Ежели рисуются картинки.
Если ёжики кидаются в ловушки.
Если бегают солдатики в горелки.
Если улыбаешься на убыль.
Если в маленьком ты чувствуешь побольше.
Если рублик сдачи не подарен.
Если по косе ползет кораблик.
Если сани у тебя с усами.
Если ходики то ходят то не ходят.
В общем если что-то происходит,
без предубеждения и вкуса
восхитись мощнейшим фаталистом:
Ай да Пушкин, ай да сукин сын!
Фаталиста путь искрист:
будь он черен, словно Пушкин,
будь он рыжим будто лис,
будь он маленький китаец -
он кружится он сверкает,
как нарядный фейерверк!

Это были стихи из положения "лежа в чемодане" – первая большая осенняя выставка в Борее 1986 года. Наш затяжной перформанс длился около двух часов – и все было мало, мало.
Панин развесил в мешках прекрасных меченосцев, я пил его меченосцев, с помощью деконструкции гипсовых плит вызывал в сознании образ падающего снега, женился на курице. (Философия курицы, прочитанная в Университете будет потом).
Здесь Флягин впервые начал бить посуду. Впервые устанавливать отношения с пустой телефонной трубкой. Впервые Флягина чуть не укусила пришедшая (надо думать посмотреть) в театр собака: настоящий дер хунд.
Мы были на высоте и ходили ногами по стеклам. Козин отчеканил с себя прямо по живому семь железных масок и тоже ничего.
Инга пролила на белую скатерть стола, за которым медитировала, огромную бутыль с марганцовкой и у нее не дрогнула ни одна ресница.
Одни только курицы приказали долго жить: вечная им память.



•• •••

А Философия курицы была показана на лекции Секацкого. Перед лекцией мы все (только артисты) выпили из трехлитровой банки спирту и начали читать притчу об козиновских орудиях дальнего боя – мухобойках. Стратегия войны, тактика и, наконец, полная бессмысленность победы. Я показал, как надо насиловать взятых в плен куриц, и как у них рождается философское яйцо.
С этим философским яйцом нужно обращаться следующим образом:
пожарить его на перекрестке Невского и Литейного на сковородке с зеленым луком, разведя из самой лучшей своей/чужой картины небольшой костер. Но не конфигурация глазуньи подскажет, что ждет в будущем, а внутреннее ощущение сытости подскажет направление пути в этот день.

• ••
…где проходит граница между смыслом и наслаждением визуально-непрележным и неизъяснимым…
Но в наших действиях изначально не было никакого рационального смысла. Это был поэтический экстаз на тему: я не умею ни рисовать картину, ни слагать стихи и наслаждаюсь этим неумением. Это было трудно назвать даже спектаклями, но почему-то всегда все складывалось (Слишком широко было поле для интерпретаций?)

Мы с Флягиным были два самых красивых человека на свете.
– Смотрите, – говорили за столиками. -Вот стоят у выхода за пивом два самых блистательных персонажа! (Конечно кому не нравятся вдохновенные люди).
Флягин всегда брил свою шишковатую голову, /чтобы не заводились комары/ а я не стригся, чтобы не кусали лысину.
Флягин из-за этого страдал: его не раз брали за его асимметричную голову, раскручивали и бросали в кусты, на трубы, под колеса.
Инга Нагель попросила его побриться чтобы во время акции на его голове расписывались любители культуры, как на футбольном мяче. Через день он с некоторым раздражением /скрываемым за гордостью/ жаловался на боль в переломанных ребрах, туго стянутых художественным холстом: шутники бросили его, исписанного фломастерами, на литейную решетку.

• •••

Мы тогда привезли в Пушкин муравьев, и я чуть не сгорел вместе с муравьями и погнутым детским велосипедом, подожженный Баскиным. Мне нравится выступать с муравьями – такой сюрреалистический мотив плюс прекрасная визуальная и чувственная составляющая. На белом юношеском теле они вовсе не выглядят жертвами маньяка, напротив, их трудолюбиво-шустрая цивилизация таит неизбывную угрозу засорения культурного ландшафта. Забраться по проходу в нос, выйти на мозг и откусить там что-нибудь им, например, ничего не стоит. Какие они таскают соломинки! Они могут вынесли из дома все иголки! Я принес их в Манеж, они начали уничтожать пирожные в подвале Манежа, залезать в трусы к служителям. На второй день устроители той Бьеннале, испугавшись за целостность шедевров, связи и сигнализации, поклали мой безупречно концептуальный, но беспокойный шедевр в мешок и вытрусили ни то в Неву, ни то под осеннюю липу. Надо ли говорить, что экспозиция современного искусства как-то сразу осиротела. Пригоршня муравьев. Кто бы мог подумать, что это может погрузить нас в хаос!

Но сначала была тина.

Высшим пилотажем нашего Тупого искусства проживания была удивительная и дикая вещь, от которой трясло даже Флягина, это попрошайничество в роли убогих у пушек Преображенского собора. Флягину попросту было стыдно. С большей легкостью он бы приколотил себя гвоздями к перекладине, чем встал у калитки с протянутой рукой. Приходилось мне самому брать на себя всю ответственность /и славу/ отбивая хлеб у лже-нищих и калек гражданской войны 1991-2021 годов, пока Флягин гулял по площади, считая голубей. Мне не надо было притворяться, подворачивать ногу, выворачивать шею: я стоял очень прямо, ласково протянув тонкую руку из рукава клетчатого ингиного пиджака: "Подайте ради прекрасного художнику на пропитание ". Текст причитания раз от раза варьировался: то "художнику-авангардисту", то "художнику-постмодернисту", "пропитание" заменялось на "существование", просто на "питание", на "по делам его"; прилагательные "бедному" "нищему" "никчемному" "ущербному" "глупому" "безумному" "русскому"/пару раз я сказал "сербскому" "сербо-хорватскому" но это не прижилось/ – были особенно эффектны: я вслушивался в них как в откровение, и в голосе моем уже поселялась какая-то сокровенная истома, и – вот та точка адекватности, полного растворения и полной власти над ситуацией, сверхъизбыточное время художника: милостыни потекли полнозвучной бойкой рекой!

Хватит, хватит, – говорит объятый паникой Флягин. – Против тебя убогие на главных воротах ведут заговор. Надо уходить.
Как быстро пролетела ночь. У нас есть на четыре бутылки пива. Флягин: Да это конечно да. Но с другой стороны, тоже – да: в храм-то ты не входил, не рубил иконы. Художнику на питание. На питание. Вон там, в окошечке всегда свежее. У меня бы не получилось: родители были старообрядцами. Если только: "подайте на землянку" или "на сруб". На Новой Гвинее. Надо бы Козина привести: "подайте на мышеловки" Максимку: "подайте на " Максимку" Только у них тут мафия, у нищих, как везде.

Надо ли говорить что после творческого подъема у пива особый дразнящий вкус и не утоляющий эффект.

Я же это не выдумал говорю я Флягину, что молодым красивым абсурдистам подают охотнее, чем безногим Христа ради. Значит жертва жертве рознь и мир относится к нам с плохо скрываемой симпатией, оберегая от исчезновения. Значит мы нужны в миру миру на последних позициях как закрывающие тыл этакий мистический оберег, фенечка без четкого назначения: авось в ней что-то есть, чем – как бы – черт не шутит. Это-то все /круг бутылкой / "Да будет" а то /неопределенный взмах рукой/"пусть будет" ежели оно есть. Верующий народ не обманешь: кусок хлеба собаке подаст, яичко на пеньке всегда оставит. Но не больше, Флягин Афиногенович, не больше Это тебе не дядюшка Сорос засоривший нашу ниву деньгами что уже вязнет плуг и землепашец заблудился / ... / и тут тема Сороса делается неисчерпаемой.

••• •• ••• •

Кто нас надоумил подать заявку на грант – неизвестно. Все подают и мы тоже подадим: чем мы хуже других? /вот она ошибка!/ Нам это ничего не стоит. Козин: "все равно нам не дадут". Флягин: "а если дадут то пусть дают, им там все равно кому давать". Панин: "надо им зарядить смету на полную катушку, а дадут, не дадут это не наше дело потому что так просто там никто ничего не дает ". Козин: "и тема наша: городская среда" /У Козина уже стоял сваренный из труб конструктивистский памятник дворнику на 13-ой Красноармейской /.
Стояла лютая зима. Мы наметили день похолоднее идти в Сорос в переулок Софьи Перовской «за бумагами».
Чинно взяли бумаги, обстоятельно как об деле государственной важности /строительство атомной электростанции/ расспросили об деталях и сроках Вышли как мужики озабоченные разнарядкой. Зашли в пирожковую, купили чая и пирожков с капустой /Флягину с рисом/, окружили круглый столик с желтым стаканом с треугольными салфетками.
Козин: "Сделаем, так их и так". Флягин: "Время есть. К какому нужно сроку?". Козин: "К I мая. Но лучше пораньше. Хорошо, что мы бумаги взяли самыми первыми» Флягин: "К I мая. Надо думать "
К I мая придумали: "Повелеваем: перенести памятник Петру I работы Фальконе в спальные районы. Козин-Панин-Флягин-Спирихин-Инга Нагель.1998 год. Автобиографии прилагаются".
Проект провалился. Мы дали себе зарок никогда не связываться ни с какими проектами. Однако на следующий год история повторилась – с той лишь разницей, что Сорос дал 4 тыс. долларов: "На Альбом: Среднерусская возвышенная тупость", сочинение Панина, насмотревшегося за год на означенную возвышенность /См. историю о том как он шел из Москвы по шпалам/.

«Неужели не сделаем!» – сказал Панин. «Успеем!» – сказал Флягин. Проект законсервировали, ожидая смерти Сороса, а деньги…разве это деньги?
Флягин: «Электрички истории ходят каждые полчаса. Всегда на какую-нибудь да попадешь». Козин: «А если это была последняя электричка?» Панин: «Куда ты, Афиногеныч, собрался ехать, если ты уже давно приехал?»
Сорос, Альбом, Медный Всадник – до сих пор это еще страшные, проклятые, священные, грозящие ужасом и безумием, слова.

••• •••

Если сожалеть о неиспользованных возможностях, то тогда нужно искать на Неве место поглубже. Когда "возможно всё", индифферентное отношение к выбору – наилучшая стратегия для свершений. Никогда не выбирать между зеленкой и фломастером – брать зеленку. Панин любит вспоминать историю, когда наши поклонники, узнав, что мы художники, попросили "их нарисовать" – мы разрисовали их лица попавшими под руку кирпичами, землей.

Проблема выбора существует в тоталитарных дискурсах /например, в критическом дискурсе: Катя Деготь этим постоянно мучается /, в ситуации же "подлинности" это вообще не является проблемой. Задача: имеется ряд стульев: какой из них выбрать? Решение: обойдемся без стульев. Логически это конечно некорректно. Как два умножить на два в после обеда в воскресенье равно четырем. Но в поле высказывания, где полем является настоящее чистое поле с колосьями до неба, иероглифический знак движения всегда уже адекватен всей смутной логике большого онтологического проекта. Без гарантий для сомневающихся.

••

Я носил с собой в школьном портфеле сковородку и жарил прямо на улицах себе яичницу с луком. Это было таким вольным сочинением на тему пикника в историческом сердце города. Так же это были акции по провоцированию существования параллельных миров: я благополучно жег костры и закусывал на Литейном, Фонтанке в Летнем саду, под Эрмитажем, Университетом, оставляя после себя, как ведьма, горки пепла и куриную скорлупу – и хоть бы раз меня связали и бросили вниз по течению. Напротив, появлялись желающие подбросить топлива или разделить трапезу, сбегать на "Конюшенную в магазин. Но первоначальный толчок происходил от Новой Академии, когда дождливым апрельским воскресеньем Хлобыстин бросил клич "принести всем художникам свои старые /читай: бесполезные/ работы, чтобы сжечь их совместно в едином костре на побережье, куда всех желающих доставит специальный ритуальный автобус!" И я пришел со сковородкой с намерением презентировать "Вкусную историю на чужой кухне". Но ни то автобус уже уехал, ни то вообще не предполагалось никакого автобуса, но на Пушкинской было по-воскресному мертво. На нет и суда нет. Значит, будем жечь свои эксклюзивные костры. Акция переименовалась в "Нет аутодафе!" Я попросил Шуру Ляшко быть свидетелем. Шура откликнулся, сделав несколько художественных снимков. Потом я видел в "Художественной воле" более чем скромный /лучше скажем стыдливый / костер новых Академиков с поднятыми почему-то вверх руками участников. Т. е. Изображений, как ни странно, стало больше, чем их было до изобретения Сожжения Изображений.

• ••••• ••••

На перформанс на лекцию Савчука пришли малыми силами: я и Флягин, Инга в обозе. На лекторском столе стояла коробка из-под торта и заведенный на час дня будильник. Флягин развел в классе костер из своих почеркушек, я облился из ведра холодной водой, чтобы не угореть. Савчук читал лекцию о жертвоприношении кровью медленно и основательно как настоящий доктор (хищник) философских наук. Будильник тикал, Флягин в присмиревшей аудитории громко скрипел пером, рисуя на пустом листе чернильные кляксы. Взрыв назревал. Когда время пришло, я открыл коробку и вытащил оттуда – видимость обманчива – за хвост кишку презерватива до краев наполненную спермой куриного яйца: "Эта поллюция приключилась со мной сегодня ночью на увиденную во сне фразу /пауза/ Бог – прекрасен!" – и на этом визуальная часть перформанса была завершена. Это короткое выступление осталось родовой травмой не только для учеников, которые, по словам Савчука, "сначала отшатнулись, словно увидели шатающегося висельника, а потом, услышав "Бог прекрасен", – радостно присвистнули": Савчук признавался, что фундаментальный теоретический трактат о перформансировании окончательно оформился в его сознании во время демонстрации этой чудовищной по своему обилию поллюции.


Продолжение этой удачной темы было развито в конце января на Пушкинской, на "Фантомной боли", организованной ангелом во плоти Максимкой /Максимка тогда надорвался, таская от Смольного кварцевые камни для своей первой в жизни инсталляции, чтобы потом перейти на более легкие способы перевоплощения – на критику/.
У меня была стена с шарами-презервативами, некоторые были накачены воздухом, некоторые наполнены прозрачной водопроводной водой, другие – пеплом, какие-то всем понемногу. Внутри на ниточках зависали замысловато скрещенные соломинки и напоминающие узелковую письменность грузики жемчужин. Шары с этими сновиденческими поллюциями были снабжены порядковыми номерами, у каждого была своя особая история, изящный нарратив. Эта фантомная инсталляция называлась "Внутренний эротизм" – название, когда-то подаренное Секацким.

17. Поллюция началась уже задолго до того, как я двинулся с сумкой за едой в сторону булочной.
18. Поел еду вышел из-за стола с порцией поллюции.
19. Пошел в зоомагазин смотреть на крокодила, мечтая о поллюции. Посмотрел на крокодила: маленькая, но хищная поллюция.
24. Пошел на берег моря с баночкой пива. Только открыл баночку как началась обширная поллюция.
26 Инга сказала: "Скоро февраль". Значит, скоро природа перейдет на фарфоровое звучание. Дни проснутся, и будут лежать с открытыми глазами. Меня потянет к перстням, к белой рубахе, к желтому вину, к цветку по имени нарцисс. К рисованию тонкой – линией. Лишь об этом подумал подъехала поллюция.
35. А вот стихотворение Хераскова. Прочитал 11 раз. Бесполезно! Значит, есть пределы моему недомоганию. На •двенадцатый – "и ножку увязать" неожиданно куртуазная поллюция.
36. В эпоху тотального поллюционизма читать И.Бунина будет легкая добыча для всех этих хищников. Вот если и проникнуться спекулятивным эротизмом Аристотеля:
– Э, да тут пахнет поллюцией способной свалить самого Аристотеля.
40. .......и вышли из Яфы и расположились станом на горе Арат. И "вышли из Арата и расположились станом в Кафке. И вышли из Кафки и расположились
44. В Смольном соборе шептал ей: "Тина, Вы теперь моя!" Вы думали: вот верх извращенства заигрывать с тиной, взывать к безмолвию. Но кто мог знать, что в это время происходит, возвышающая душу поллюция.
45 Девушка-кинематографистка собрала нас на встречу для обсуждения документального, кино: 10 минут черно-белого кино шириной 35 мм! Незаметно для окружающих во время обсуждения произошла цветная поллюция шириной 40 мм.
46. Пошел на Магритта, дав себе слово вести себя прилично. Два зала осмотрел, как знаток живописи, отмечая в блокноте года и названия. Уходить не хотелось. Выходя из третьего зала, вынужден был записать все параметры и обстоятельства вынужденной поллюции. Гадство.
47. Прочитал в газете: "Нежная акция "Новых тупых" и на этот раз "… – но тут подъехала поллюция.
48. Просидел всю ночь голым в вытрезвителе Кировского района, подавая пример выдержки и спокойствия рвущимся на свободу начинающие алкоголикам. В 6.30. вышел без шапки на темный утренний воздух. Поел снега. Пошел по не протоптанным дорожкам в сторону 24-х часов. Увидел на желтом фоне возвышающегося над миром верблюда. Предрассветная поллюция.
49. Сидел над рекой, ел подрастающую крапиву, и ничто не предвещало поллюции… Но время ей уж наступило!
50. Сел в поезд на Черной речке: куда теперь: в Солнечное, в лисий Нос или в Разлив? Доехал через все это обратно до Черной речки, подумал: а ведь здесь есть хорошее кружечное пиво от 80-х. Вспомнил 80-е, накрыла ироническая поллюция.
51. Пока пил пиво, прошел по сирени дождь, освежив и без того ее свежую зелень. Как хорошо, Господи! Но все испортила поллюция.
52. Поллюция произошла ни от чего: закапывал пипеткой в глаза, чтобы лучше видеть.
Что-то в этом роде.

••••

Чем дальше, тем падение наше было круче. Мы уже начали забывать, зачем, собственно, явились сюда и не раз манкировали /может быть в интересах самосохранения/, собственные выступления.
Например, на открытие памятника Комару Панин не пришел: на другой день сказал, что застрял в лифте! Миф о лифте был использован им еще не раз. Наконец, он действительно застрял в нем, когда спускался за пивом в одну из сумрачных суббот. Больше он не вызывал дух лифта, что называется всуе, а просто разводил руками: ну, не мог!

Да, тупеть, это огромный талант, тяжелый труд и недевическая мужественность. Всегда жаль себя, своего имени, своих амбиций, времени и здоровья на заведомою ерунду, на проигрыш, и позор, даже само название "Новые тупые" иногда, больно ранила честолюбие Игоря. Но внутренний опыт деградации говорил о другом: это перспективный путь наверх".

У Флягина тоже всегда были эти заскоки: зачем? мне это непонятно, меня используют, лучше я буду сидеть и смотреть борейский телевизор. Но как только подходило время действовать, он осторожно /чтобы не порвать/ одевал комбинезон сварщика и отправлялся валять дурака.

Он долгое время запрещал Максимке печатать свое: интервью, т. к. находил его оскорбляющим свои честь и достоинство. Но ведь это был шедевр:


•••
"Да, национальное искусство существует. В Африке, в Австралии, может, где-то в Мексике. В центральной. В центральной Австралии, в центральной Африке. Если в Австралии, то в центральной Австралии, в Африке, естественно в центральной Африке, и, наверное, в центральной, не наверное, а точно, в центральной Мексике ну там, где сахар выращивают там оно существует. А еще в Москве. В центральной. Так сложилось. Так сложилась ситуация /смех/. В центральной Африке существует национальное искусство и в Москве. А больше его нигде нет.
Максимка: А почему? Что ты имеешь в виду?
Да, так нет, шаман, он тоже в принципе в этом ключе разрабатывает, шаман там, якут, он не просто так танцует… громче? Нет, ну да, если так уж серьезно подходить к этому вопросу, то есть национальное искусство, оно везде есть у – и непонятно, как к этому относиться, то есть, ну, скорее всего, если серьезно отвечать, то, наверное, есть, наверное, есть, как бы есть, наверное, если серьезно подводить, если очень серьезно". /на вопросы о Родине/ :
"Мне очень сложно на эту тему говорить в том смысле, что ну, то есть, всем известно об этом фильме "Ностальгия". И у нас были такие разговоры с Сергеем Шапкиным: он так ясно чувствовал, все эти вещи, ну, русское, он сейчас, в монастыре, да, всем ясно. А я говорю: я этого не понимаю, не понимаю этого. Мне чтобы испытать ностальгию, мне надо куда-то уехать, я не знаю, что такое ностальгия, поэтому я не знаю, что такое Родина, потому что я на Родине. Мне надо куда-то уехать и там жить, и тогда я, может быть, и пойму, что такое Родина. Вот. То есть, например, уехать в /неразб. / и жить там, я не знаю, где угодно. Хоть на Украине. Я не жил там. Мне трудно. Потому что я нигде не жил.
Спирихин: любая деятельность это охмурение мира. И что бы ты хотел сделать с миром: онегативить или, быть может, опозитивить его?
– То, что существует это позитивно. Но! Но! Но! Бывают такие штуки интересные! Бывают такие всплески! Я с этим сталкиваюсь. Понятно, что сексуальная революция никакая не революция. Это детский сад. Но! Это здоровые какие-то вещи, потому что люди-то зажаты. Девушке 15 лет, внешне она может, быть как угодно расхристана, но чуть что на ее месте видишь высохшую, сморщенную штучку-бабушку. А казалось бы а-а-а. А тут чик – и все.
Спирихин: Да, в любом из действий ты показываешь главное из качеств: что ты более свободен, чем, все остальные, что ты дашь сто очков любой бабушке и девочке.
– Хы-хы-хы. Но это так. Шутки шутками, но это так. Потому что идеология, она главенствует. Понты какие угодно могут быть. А чуть что – никто никому не доверяет.
Спирихин: Ты замечательно сказал о революции: свобода и искусство. Есть ли здесь точки соприкосновения? И свободно ли твое искусство?
– Вряд ли.... Вряд ли... Это попытка. Это попытка. Я не могу сказать что оно свободно. Это попытка свободы. Естественно попытка".

Скидан в одной из рецензии сравнил флягиновское интервью с текстом Беккета, где герои на своем пути теряют не только представление о реальности, но вместе с мыслительным у них развинчивается и сам словесный аппарат, в результате чего попытка свободы самовыражения терпит катастрофу.

" – Да! В том-та и дело что. Да. Ну, тут я не думал, и напрасно, наверное, не думал, потому что действительно мне кажется, что это покруче, чем там "человек-собака". Кто такая "человек-собака"? Непонятно. Потому что человек ползает, собственно говоря, хождение оно же собственно ползание. А летание оно же чем кончается? 0но понятно, чем кончается. Летать он не может так, а посредством керосина, это все печально кончается".



• ••

Кто не знает: во всех перформативных выступлениях Флягина всегда присутствует ползучее начало /но не потому, что он причисляет себя к гадам, скорее это тонкая культурная идентификация о положением разведчика/: в Манеже он в чистом костюме ползал по ручью с молоком, по красной дорожке в садике Анны Ахматовой, в Щепине полз по галерее с санками с пивом, в Ярославле переползал вокзальную площадь, в Университете – ползал под партами. Возможно, таким символическим образом Флягин выражал свое религиозное чувство в перечисленных храмах искусства, смирял свою гордыню, переживал унижение, а потом восставал, отрясал пыль ничтожества и уже чувствовал себя возвышенно.

Большое творческое удовлетворение, как показалось, испытал он об знаменитого перформанса "Ванька-встанька", когда на протяжении полутора часов, так сказать, совершенно голый, он скатывался, ложился и опять скатывался со стульев, постепенно покрываясь синяками. Стулья эти были те самые стулья /нет, на этот раз не из пьесы/, а на которых он ночевал в "Борее" уже четвертый год. Казалось, он задумал разбиться. Но и здесь его караулила неудача: обессиленный, избитый, но живой, он уполз на кожаный диван. Аплодисменты, тройная доза водки, объяснения поклонниц и умиротворенность гения – был закономерный итог.

Постепенно мы уже все научились блистать и избегать провалов.

Вдохновенная спонтанность была незаметно подменена не менее вдохновенной продуманностью. Иногда даже – долгосрочной выдержкой. Чуть ли не аскезой.
В подтверждении, что от нас можно ожидать и такого, я предъявил к тем же вальрановским дням "Завтрак скалолаза". Это был безвозвратно просроченный завтрак, проросший плесенью. /Сами эксперименты над художественностью плесени производились весь март/. Как шедевр стиля было предъявлено яйцо в рюмке, подернутый зеленым бархатом тусклым зеленым бархатом хлеб и тарелка овсяной каши в стоящей дыбом паутине. Все эти вещи был завораживающе красивы, и казались поддельны: никакого запаха разложения или гнилостных ассоциаций. Завтрак с того света: да, там он немножко другой. По стенам были развешаны неземной красоты горные пейзажи, отсылающие к золотому веку сюрреализма.


•••••••••••

У них есть огpомноe Оно нecкaзaнноe Я.
Но они никогда не будут вписаны в Книгу Бытия
Они били в барабаны, предупреждая, что здесь безумцы.
А потом показывали на голове раны и глядели из-под них как умцы.
Они уходили в дальние комнаты и там пилили ерунду из ели.
А потом возвращались обратно и сладко отработанное ели.
Они обожают кошек и страшатся врачей и больницу.
И потому им не дадут автоматы, чтоб охранять внешнюю границу.
И они надевали на себя костюмы и танцевали как отцы.
С той лишь разницей, что они не подлецы.

Это о тех сумасшедших детях /корректно выражаясь, проблемных/, которых нам отдали на неделю, что называется на творческое перевоспитание.
Остроумнее нельзя было придумать. Наши товарищи запросили крупную сумму /Сорос все стерпит/ на пилы из Японии и краски из Италии, на фанеру из Финляндии; только шурупы были отечественные, из Нарвы. Не пропить сумасшедшие деньги – только ленивый не пропьет. В два дня они были храбро пропиты, а пилы были заменены на лобзики. Я взял себе театральную мастерскую, где материальная часть отсутствовала, но зато в избытке был сам материал – сами герои с зубами /да простят мне матери/ в три ряда. Я просто вскрикнул от восторга, когда рано утром в понедельник они причалили парами к подвальчику "Борея". Не знаю как художники, но с артистическим божьим даром они уже родились. Упитанный поэт, не могущая остановиться от хохота девочка, убегающая, прячущаяся девочка, угоняющая велосипед, красавец-любовник, с долгим серым взглядом, уставший бороться с аудиошизофренией, застенчивый худенький Алёша – жертва автомобильной катастрофы – больше театра любящий собирать кошек, упрямый будда из Листы с – глазами, нарисованными Модильяни, – влюбленная пара, держащаяся друг за друга четырьмя руками и целующаяся ртами полными пагубных пузырей /есть мнение, что вирус безумия через поцелуй не передается: опасно, наоборот, "платоническое" общение/. Вундеркинды сцены. На миг я почувствовал, что меня пересекает темная зрелось Арто.
Это был жестокий, пугающий своим лиризмом театр.

Они читали стихотворения куртуазной детской культуры.
Пытаясь остановить чудные мгновения своей беззаконной субкультуры.
Они превращались в птиц, одевали на головы клетки и клевали бумажки, Катали девочку на колесе и подставляли друг другу какашки.
Они пели: у крокодила зубастая пасть!
И, подавая руку, выворачивали запясть!
Они выглядывали в окна мечтая сбежать на праздник коммунизма.
Но вдруг забывались и надевали на себя аэропланы сюрреализма.
Конечно, в смысле игpы, они ничeго не играли: они уже изначально были пересажены и перевоплощены в другие тела, в другой сюжет. Они просто являли себя под светом двух прожекторов и выполняли несложные задачи: копали песок в поисках бутербродов, опутывали веревками колонны, запутывая товарищей, шевелили губами, глядя в свою вдаль, читали нараспев объявления в "Сороке", точили меч на колесе велосипеда, ходили за ширмой, уж не знаю, китайскими ли тенями. Со смешливой и поэтому очень забывчивой девочкой, полной безумного эроса, мы исполняли чуть ли не обнявшись "Вот и замерло все до – рассвета Дверь не скрипнет не вспыхнет огонь" – откуда, собственно, и – начинался разрушающий эту лирическую песню смех.
Надзиратели и зрителя плакали, может быть, в первый и последний раз, видя этот подлинный инопланетный ни на что не похожий театр.

На протяжение всех этих творческих дней, как бы после работы, мы действительно напивались и безудержно подражали нашим новым знакомцам: пели: у крокодила зубастая пасть! И, подавая руку, выворачивали запясть.

Устроители угадали: акция имела успех, выставка фанерного искусства путешествовала по больницам целый год, издали красочную книжку, но, caмое интересное: потом я раза два встречал на Невском наших конгениальных товарищей /несколько подросших/ – и они мне показались совершенно адекватными /спешили куда-то с фотоаппаратами/. Может, с возрастом это проходит. Это, то, которое о н о; или они действительно поумнели и научились э т и м управлять. Или подействовала культуртерапия.

Но эта акция, это "путешествие нa кpaй ночи" – былa единственной, где мы выступали в роли врачей. Хотя мимоходом мы всегда выступали за смягчение нравов, за прививку легкости и юмора в жесткой художественной среде. Как писала Анна Матвеева: "чтобы жить стало легче, чтобы жить стало веселей".

••••• •

Как и маленькие безумцы, Новые тупые никогда не рефлексировали по поводу своей творческой деятельности. У нас даже не было манифеста. Только Флягин попытался озвучить, что мы якобы победили какую-то Победу /взяли в плен Нику Самофракийскую/ – но ничего более отчетливого никто сказать не мог. Все кивали на меня: ты писатель, ты и пиши. Да и само название было приписано плоду ингиного воображения. /Кстати, по последним данным группа "Новые тупые" называется группой "Новые любители"/. Но тогда непроявленность и неотчетливость эстетических и политических целей была принципиальной: Новые тупые отрабатывали идею первичной явленности в мир, неузнанности, и поэтому не подпадающие под определения. Постепенно мы были прописаны в Малой Истории Искусств как группа радикального перформанса. Но это был перебор. Мы также не были свирепыми абсурдистами, зацикленными дадаистами или новыми наивными. Скорее наша деятельность вписывалась бы в древнегреческую школу кинизма или в восточную школу дзен-буддизма, от которых тоже ничего не осталось помимо мифов и анекдотов. В эстетическом смысле мы выполняли роль эдаких страшил: будешь плохо учиться, плохо рисовать, не иметь принципов, воли, поддашься отчаянию – будешь как новые тупые: украшать культурный ландшафт в качестве пугала с сапогом на голове. Нас побаивались, но в то же время – относились с нежностью.




•• •• •••

На фестивале Хармса, когда "Открытый театр" Могучего решил выступить в качестве Судей всевозможных измов на ходулях, Панин принес во внутреннем кармане зимнего пальто ножовку – и когда Судьи перед Павловским замком расселись на чудовищной вышины табуреты, мы выскочили из толпы и перепилили напополам их ходули вместе со всем их ходульным сюжетом. Актеры кричали, как маленькие, как будто их действительно режут и колотили нас по спинам своими костылями. – Тихо! – сказали мы им, придушив их за горло. – Мы Новые тупые! И как они обрадовались и сразу обмякли:
– Это Новые тупые! Это Новые тупые!

Но Панин все-таки успел получить увечья.

••

Но как символ непроявленности, нечленораздельности, сворачивания и порчи смыслов, хаоса, взаимопроникновения, мутной взвеси и теплового конца постмодернизма, в котором актуальное искусство играет не последнюю роль – явилась тина. Я привез ее на поезде с Финского залива, заготовленную еще в июле, внушительных размеров допотопный самотканный ковер с блестками окурков, рыбок, ракушек, седых волос утопленников и с тонким запахом мирра, сопровождающим всякое сверхъестественное разложение. Действительно, как святые мощи, т. е. с робким чувством причастности, нес я через Неву от Финлянского к Смольному свой неизбежный шедевр века, вдыхая ее миазмы /благо она висела на плече/ и разговаривая с нею как с Истиной. Да она была в моих руках. Более того, она ко мне льнула. Ее тяжелая разбухшая податливая плоть возбуждала мой и без того легко просыпающимся эротизм. Впервые истина представляла из себя Тело. Истина из тины была телесна – и в то же время в этом не было ничего человеческого или предметного. Нечаянное воплощение идеального и реального в иррациональном путешествии через мост. Понятно, что в Смольном соборе она предстанет как артефакт и, может быть, даже она будет разорвана на куски, на сувениры.

По воспоминаниям Савчука, явление тины-истины произошло в День знаний, но это не так, хоть такое совпадение и несет главную мифологическую нагрузку: "И ходил Спирихин из края в край в День знаний с тиной на голове, и улыбался своей непонятной улыбкой». Но не в этом дело. А в том, что история с тиной показала, что в этих краях не все еще вытоптано, есть возможность не только делать сильные жесты, но и привносить с собой новые образы, исполненные, пусть пустого, но смысла.

Спустя год, на представительной конференции "Неизбежность шедевра", где на кафедре бойко булькала свиная голова с растопыренными ушами и соленым пятачком, на сохранившемся кусочке тины Козин поставит печать шедевра и Новых тупых – тем самым, причислив мою страшную красавицу к лику незабвенных творческих удач.


Сама конференция-ужин была тоже своего рода шедевром пародии на конференции. Козин купил и привез из Тосно свиное рыло – голову жирного поросенка. Пока шла конференция, эта голова кипела в борейской кастрюле, готовилась, символизируя умственный процесс. Время от времени Флягин тыкал в щеки поросенка вилкой и говорил: еще, не готово, господа! В тот вечер он был строг и показывал всей своей осанкой, что историческая Конференция, в общем-то, происходит у него в гостях. Варка длилась четыре часа. До ужина досидели только самые крепкие: а именно – банда юных философов во главе со слепым. Слепой учился в Университете тринадцатый год, время от времени он подавал дикие реплики, и философы начинали давиться от хохота. Выступало человек двадцать, и из них только Вальран отнесся к теме серьезно, объявив, что в эпоху постмодернизма понятие шедевра не актуально, т. к. теперь ничего не может быть из ряда вон выходящего по причине отсутствия самого ряда, "а все просто имеет место быть или не быть". Остальные участники выступали со своими остроумными вещами, наблюдениями, анекдотами и прерформансами ("Запасной выход"из Царского села, например, принес свою еду, которую они порубили ножами на спине их голого товарища), понимая, что в каком-либо ином месте такого случая не представится. Антишедевральная атмосфера легкой скуки и свободы царила вплоть до объявления Флягиным, что Голова, наконец, полуготова, потому что рыло все равно торчит, его никто не будет есть. Теперь ей предоставляется слово. И она сказала!
Самым голодным, следовательно, обладающим самым несчастным сознанием, оказался слепой философ: он ел покрошенные куски жира руками на ощупь и критиковал того первого философа, который придумал бессмертие души: я бы задушил его вот этими руками, говорил он, торопливо жуя, показывая скользкие ладони, – душа есть временность, душа временит в себе время, она не должна отворачиваться от горизонта времени, отводить от неизбежного глаз… Но ему не дали развить эту замечательную тему: сладкий жир свиной башки уже давно провоцировал на безудержное веселье.
Таня Пономаренко, на другой день доварила нашу Голову и сделала из Неизбежного Шедевра питательный и очень содержательный холодец.

•• ••
"РОДИНА, БЛИН!" – держали мы с Клавдией транспарант на Варшавском вокзале в полдевятого утра, ожидая прибытия Козина, Панина, Флягина, Инги и куратора Дрозда, путешествовавших с выступлениям по Европе.
Судя по всему, путешествие удалось: Флягин вернулся потолстевший. Дрозд был рад окончанию турне: да, оглушительный успех; но уж больно много товарищество пило! Панин выглядел, удовлетворено: это он показал чудеса беззаветной влюбленности в алкоголь, полного стирания границ между самочувствием до, во время и после творчества, образцы мобильности и спонтанности, свойственной среднерусской возвышенной тупости. Козин выглядел немножко грустным: соскучился по семье. Инга привезла решето с мухами обратно, выступавших за рубежом вместо меня. И Инга и мухи были радостно возбуждены.
– Вас, Сережа, не хватало, – сказал Козин, пожимая мою руку с присущей почему-то только ему усталой человеческой сердечностью. – Но мухи отработали хорошо.
– Я надеялся на них, – сказал я.
В общих чертах путешественники рассказали следующие впечатления:
их там почему-то сильно кормили: польские художники из какого-то сильно надуманного сострадания приносили в сетках еду: тушенку, колбасы, бутерброды, сигареты /?/. Товарищество это поняло как реминисценцию "передачи", ни то больным, ни то заключенным. Содержали их в первоклассном отеле, как настоящих иностранцев. На выставки приходило столько же народу, сколько и здесь. Но все были сосредоточенно вежливы, стояли смирно, не позволяя себе ни чересчур глубокомысленных, ни высокомерно-вальяжных поз: западное воспитание. Полицейские индифферентны. Кошки не пугливы. Погода ласкова. Транспорт – на колесах.
Но дома лучше: в смысле больше проблем: надо заботиться о шнурках. Флягин, действительно, уезжал в ботинках, связанных алюминиевой проволокой. В первый же день он потерялся в Варшаве: без языка, без денег, помнил только витрину магазина и номер автобуса. К вечеру, однако же, с помощью этих скудных ориентиров сумел добраться до своих.
Козин болтал по-польски матку боску и здоровеньки буллы, что со стороны могло показаться преднамеренным глумлением над поляками.
Игорю все казалось, что он дома, т.к. находил польский асфальт криволинейным.

• ••••••••••••••••

Я ходил между берез напротив Балтийского вокзала и пересчитывал своих мух /как они там?/:
Одна муха была поймана в момент выхода из облаков солнца.
Одна муха была поймана на взлете.
Одна муха хитрила, но человек ее перехитрил.
Одна муха ничего не боялась, за что и поехала выступать.
Одна муха что-то мухлевала лапками.
Одна муха забылась, задремала над прожитым летом.
Одна муха – …………………… но (.)
Всего было около сотни мух – настоящих, октябрьских, приготовивших себя к русско-финской зиме, на вид крепких, крупных и выносливых.
На выставках Инга кормила их сладким клубничным сиропом и паштетами. От сладкого и соленого они очень хотели нить. Все они выжили. Десятеро остались в Варшаве, пятеро в Лодьзе. Последняя муха околела под Новый год.
Одну муху я назвал Веронезе.

Но не это главное.

••• • • • ••• • ••


Инсталляция с мухами по ошибке была названа "Письма из России". Но они действительно, когда согревались теплом выставочной лампы, начинали активизироваться, и их густое жужжание напоминало машину желания, воображения и письма, безостановочно функционирующую ради воспроизводства пустых смыслов, все новых и новых комбинаций и траекторий. Эдакая остроумная логоцентрифуга, работающая на вареньи, с фирменным знаком "От Новых тупых".

Если логоцентрифуга работала на варенье, то мы – в этом нет сомнений – работали исключительно на пиве. Если бы не работал пивоваренный завод "Балтика", а следом не включил бы мощности "Степан Разин" – не было бы никакой тупости. Именно "Балтика 4" с ее мягким задушевным хмелем и лимонадные, своего рода отрезвляющие, степанразиновские сорта открывали игольные входы в то метафизическое пространство, где дерзость, юмор и случай всегда находили себе материал для поэтического воплощения. Все, без исключения, проекты, акции, экспозиции, поездки, афишки и макеты были придуманы, как минимум, на второй бутылке "Оригинального" и утверждены на пятой "Специального", после чего начиналась проработка и наращивание деталей и фигур украшений с "Петровским" или "Адмиралтейским" на ноге. Критическое осмысление происходило наутро, как правило, индивидуально, с хрупкой баночкой голубого джин-тоника, производящее свое детское чпок. Эта утренняя сладость существования привносила в будущую работу необходимый элемент мягкости, расслабленности и, как говорится, хорошего отношения к лошадям. Это я о себе. Труднее было Флягину: пока он укладывал в рюкзак бутылки и доносил их до приемника стеклотары, он успевал похоронить все вчерашние идеи. И когда в его руках оказывались деньги, то стойкое ощущение ерунды уже держало его в своих руках. У меня такое подозрение, что он так никогда и не поверил в то, что он делает, хотя все, сделанное им, всегда было безукоризненно. Козин же вообще не похмелялся: чай с бутербродами – и на электричку в мастерскую. У Панина было два пути: побриться и спуститься за пивом или не бриться и лежать до трех часов в майке, смотря мультфильм по телевизору.


Когда у Флягина еще были ключи от кладовой "Борея", где складировали в ящиках пиво /маленькие бутылки "Невского" – кислого, легкого и внешне красивого/, разговоры про искусство мягко переходили в ночной режим. Флягин наведывался через каждые 24 минуты в кладовую, в каждый раз аккуратно отпирая и еще более аккуратно запирая драгоценные закрома. К утру от ящика пива оставался, собственно, сам ящик, если был один. Если было два, то оставалось, соответственно, два. А больше, двух в тот краткий сезон доверия к Флягину как к ключнику и не было. Его быстро понизили в должности и Боря /тоже художник/, исполняющий обязанности товароведа, уносил ключи с собой. Но это никак не могло нанести ущерб тому, что нетленно – и мы поднимались в магазинчик 24 часа, который функционировал над подвалом. Там всегда было "Петровское" – холодное, в полновесных правильных бутылках 0,5. Если по каким-то причинам в магазине царила тишина, мы отправлялись вдоль решетки на Жуковского, заодно осматривали по пути чашу /уже без комара/ и придумывали, что бы в нее такое поставить: может быть, огромную бутылку пива. С надписью: "это наше все". Флягин, особенно любящий дальние походы, т. к. они уже сами по себе представляли полноценный законченный смысл, начинал веселиться, повторяя на разные лады: "это наше всё! всё это наше! И пустить фонтан!"


Тема фонтана была разыграна в Польше Паниным, когда он подключил к себе шланг, соединенный о краном Щецинской галереи, и вышел во дворик с мраморной книжкой Салтыкова-Щедрина, заложенной сигаретой. Тогда он, кажется, решил перестоять всех мимов типа "замри-умри-воскресни" и перечитать полякам весь объем истории о Головлевых. Флягин тогда еще не понимал вкуса затяжного перформанса и на двадцатой минуте "Фонтана" пробрался в туалет и открыл горячую воду, закрутив в обратную сторону холодную. Эффект превзошел ожидания: как в худших комических фильмах о недотепах, фонтан затанцевал, запрыгал и под аплодисменты зрителей закончил свое краткое повествование. Флягин же сохранил свою темную акцию в тайне.

Подключиться к фонтану другого и что-нибудь там испортить, перекрыть, кажется, было неосознанным желанием каждого. Всегда казалось, что нужно делать не так, что ты бы сделал по-другому, лучше и чище, и больнее, и энергичнее, и тоньше, и трезвее. Но как именно?
Когда искусство основано в первую очередь на психо-телесном самочувствии /как перформанс /здесь не может быть и речи ни о каком совпадении, переносе и идентификации, на которых держится удовольствие от театра. Напротив, удовольствие от перформанса нарастает с большим расширением пропасти между "я" и "слава богу, не я". Мы всегда отдавали себе отчет: "нет, это не театр" – слова Панина, который, как черт ладана, боялся театра Станиславского. Но, тем не менее, оценивали свои выступления с точки зрения какого-то актерско-режиссерского сверх-я. Трансцендентального Хозяина, заведывающего всей этой машинерией.

••••

Настоящим шоком в этом смысле оказался просмотр видеоматериалов, из которых мы хотели смастерить клип-визитку. Что происходит на экране? в чем сюжет этих бесконечных перемещений, раздеваний, растворов с соусом, катаний на велосипедах, поджиганий, завязывания глаз, прорезаний бумаги, наклеивания на груди и на спину стекловаты, окрашивания снега, укутываний в красную бумагу ничего не подозревающих дерев? Мы тогда еще не были готовы даже к встрече с самими собой! Но то, что тогда на первый взгляд казалось шумом и яростью, на самом деле уже являло очертания стиля.

• • • • •

Мы пришли с чайным столиком и сразу заняли весь передок Манежа. С чайным столиком мы путешествовали весь день от рассвета до заката. Это отдельная поэма, а пока мы заняли половину Манежа и рассредоточились, чтобы никто никому не мешал, не отнимал и не портил реквизита, не завидовал и не рисовал на чужой спине знаков ничтожества. Флягин пополз по кривой, весь новорожденно-белый, разливая перед собой пастеризованное молоко. Козин заходил на котурнах, удя мышеловки, Инга сама себе нарисовала на спине знаки, легла на мешок с шарами и принялась колотить молотком по этим наполненным и хрупким телам. Панин разложил на пюпитре партитуру вымышленного композитора, попробовал голос и завыл настоящим воем степного /украинского/ волка. Я проложил в степи рельсы и организовал крушение. Общая картина называлась "хуторок". Нас, как говорится, заметили, т.е. взяли на учет. Тогда Баскин тоже еще не был знаменит. Он сидел на вершине трех стремянок и бросал в зрителей хлебными шариками. Я решил ему помочь, залез на стремянки, проделал там обязательную программу гимнастических упражнений и, чтобы закончить выступление на высокой ноте, ударом ноги одновременно вышиб из-под себя все три стремянки. Тогда я еще не умел зависать в воздухе и рухнул прямо на Баскина. Драка была неизбежна. Только катастрофическое отсутствие зрителей сделало возможным мирный исход: мы выпили водки, Баскин нарядил меня в свою фирменную акционистскую майку "Игорь Баскин" и мы пошли на Невский проспект показывать в подземном переходе баскиновский хуй. Или это было два года спустя. Да. А тогда он рассказал историю проекта Тотальной Самоидентификации. Еще была жива его жена Инна. Она и теперь жива.

•• •• •• ••

С Манежем связано еще много чудных историй.
Спасибо Ларисе Скобкиной: она не запрещала все, что невозможно запретить.

На осеннем Биеннале мы устроили сеанс алкогольных шахмат. На сером мраморе первого этажа были разложены красные бумвиниловые квадраты и расставлены (два ряда пехоты) пластмассовые стаканчики: в одни была налита водка /белые начинают/, в другие черный портер /выигрывают/. Фигуры обозначались кусками печени /съедобно/, надрезанными лимонами, белыми и черными булками /ладьи/, виноградом и ром-бабами /слоны и королевы/. Играли с Янушевским. Не мешкая, я сразу выпил у него две пешки и атаковал виноградом виноград. Он пошел на печень, тем более, что к нему подключился Межерицкий – мыслитель с голодными глазами из Тижолаго Изкуства. Возле меня встали Флягин и Панин, их гений /как можно было понять и не заглядывая им в глаза/ был устремлен исключительно на истребление пешечного строя, и Панин уже комбинировал обмен ромовой бабы на вражеский стакан. Но что-то подсказало ему – и он неожиданно снял с доски собственную водочную пешку. Флягин также, не долго потерзавшись сомнениями, съел сам себя. Игра сделалась неуправляемой, по доске уже ходили живые люди, закусывали королями и лошадьми. Панин сдвинул клетки, отсекая какой-либо проход на левый фланг, где у него еще теплилась шахматная жизнь. Это была грандиозная ничья – и в этой ничьей все праздновали победу. Межерицкому очень понравилась запеченная печень и вообще он высоко оценил красоту всей партии и свирепую целеустремленность белых. Пожертвовать собой, оголить короля, выйти в психическую атаку – в этом есть головокружительное безумие талевского стиля. Жаль только, что в шахматах так мало фигур. До смешного мало.
Но этого было достаточно, чтобы прослыть вечно пьяными гроссмейстерами.


• •

Мы дошли до Манежа под вечер и уселись под колоннами. Может быть, нам не входить в эти двери, а обойти благополучно Манеж и устремиться к морю, поплыть на чайном столике по морю, докуда хватит чая?
Но мы же занимаемся символическим планом жизни, метафорой существования, а не экзистенциальными происками внутрь себя. Отчего же? Мы исследуем пределы художественной подлинности в беспределах культурной подлости – мы вполне можем пройти сквозь Манеж /кстати, посмотрим, что там/ – и благополучно двинуться в сторону Новой Голландии, тем более, что ночей теперь нет – одна заря сменить другую – и встретим за чаем арапский рассвет, в кругу нестоящих товарищей. Но перспектива встречать рассвет на берегу моря, где отсутствует сеть пивных киосков, не будет ли это излишним насилием над собой? Будет. Но в то же время Манеж надо поставить на место. Безусловно. Такими образом, входим, ставим столик, развешиваем вокруг столика фотографии с названием "Новые тупые, Путешествие чайного столика к закату, фото Шуры Ляшко" – и в течение недели пьем за столиком пиво, живем, отгороженные от зрителей и милиционеров разделительной веревкой. Веревку не надо. Хорошо, – и пьянствуем без веревки. Очень хорошо.
Мы вошли в гулкий Манеж, и тяжелые двери закрылись за нами на долгие дни.

А, кажется, как легко начинался день – с упоительного летнего утра. Город пустынен /сезон загорать кожу, наращивать на зиму чеснок/, мы в белых рубашках, от которых исходит солнечное сияние, выносим покрытый белой скатертью круглый стол из квадратной черноты подъезда Саперного переулка. Отправная точка. На столе машинка. Мы будем записывать мельчайшие детали, детали бытия, пришедшие на ум мысли, фиксировать свое самочувствие. Померили температуру окружающей среды: +22. Померили собственные температуры: +37,1; +36,1; +35,5 – это Флягин не домерил. У Шуры Ляшко – 36 и шесть. Двинулись в сторону предполагаемого заката.

Действительно, как красив наш город. Только странникам доступна та внешняя, беглая сторона красоты. Так будем же очарованными беглыми странниками. Поставили столик на площади перед Преображенским собором. Расселись на раскидные стулья. Вот в этом доме, во второй парадной жил Бродский, а вот это угловые окна Чуковского: "ах, ты, грязный, неумытый поросенок! – помните?" "Крокодил крокодил, крокодилище, ты зачем слопал красное солнышко?" А там в мрачном доме, куда никогда не заглядывает солнце – спал в окурках Маяковский – дымовое облако в штанах. А вот в этих окнах под крышей жил Вадим Афиногенович, где черный след на фасаде: сгорела мастерская, унеся к индийским богам девять десятых творческого наследия ныне здравствующего Флягина. -Флягин тебе не жалко своего наследия? – Хорошего не жалко, ёрунду бывает жалко. Панин: так и запишем : Афиногенович зла не помнит. А на том балкончике, над Литейным, жили мы с Ингой, над Некрасовым, у хозяйки, у которой было десять детей, а сама она работала вон в том овощном магазине, ее поймали на просверленной гире, дети еще не умели воровать, да и нечего, сидели целыми днями у телевизора, затаив дыхание, изучали предстоящий мир вместе с отцом их, Борькой. Счастливые времена. В продовольственных слякоть и давка, Смотришь в небо и видишь – звезда. Панин: так и запишем: прослезились на первой же остановке. Подошла черная старушка и легко одетый милиционер: в чем дело? куда тут записывают? – Социо-культурологическое исследование: топомимика мегаполиса: в поисках утраченных иллюзий в испарениях иллюзорности: знаки власти и анархии. – Сержант, чем милиционер отличается от не милиционера? Сержант: службой. Панин: формой. Чем старушка отличается от молодого человека? Старушка: годами, милый ты мой. Панин: а вот и нет: своим внешним видом. Вы знаете, что в этом доме жил Лермонтов? У него были очень сильные руки, он завязывал узлом кочерги ~ фирменный стиль: в салонах всегда вставал в одиночестве, скрестив на груди руки, глядя долгим, пронзительным взглядом в огонь – у него были глаза роковой женщины, – потом быстро подходил к камину, брал раскаленные щипцы и делал из них революционный бант, и уходил, не попрощавшись, как Байрон, в салон через дорогу, к Тушиной. Такие тут жили люди, бабушка. Странница: а мы ели детей в блокаду: племянниц, троюродных племянников – а что делать? "племянницы были приятнее на вкус, но племянники были сытнее". Панин: так и запишем: предавались на площади преданьям старины" А Вы что скажете, сержант? – У нас в отделении 80 процентов садистов. Но я из тех, кто еще только поступил. Панин: ну, тогда, счастливо, не робей.

Мы поколесили дальше.

Посидели на набережной, обдуваемые ветерком, под щитом с "Санкт-Петербургскими ведомостями", где обнаружили про себя заметку Аделаиды Трикстер. Панин: это что еще за стерва? Флягин: это разбойничий псевдоним Голынко-Вольфсона, акулы пера: "Новые тупые прыгают в Лебяжью канавку, подражая курсисткам". Панин: это еще что такое? Флягин: да, было дело. Панин: вы бы хоть говорили иногда, что вы делаете. Шура, ты был? Шура Ляшко: я-то был, пленки не было: тупые вместо того, чтобы купить пленку, накупили пива: на пиво у них деньги есть, а на пленку, естественно, нет. Панин: ну, вы, конечно, мудилы. Я: Шура, ну извини, ну, была бы у тебя пленка, а вдохновения бы не было, и что бы ты стал на эту пленку снимать? На сетчатке глаза ведь все это осталось. Вот и Трикстер пишет: "когда опустились сумерки" – все равно бы ничего не вышло. Это же все спонтанно, в режиме наброска, надо будет – повторим. Флягин: мы еще в ноябре месяце плавали через Неву, закаляли характер. Панин: у вас, ей богу, какая-то подростковая неуравновешенность, чапаевский романтизм, а тебе ведь, Флягин, наверное, скоро будет сорок лет! Флягин: ну, ты, блин, Игорь, тоже не далеко ушел: отец троих детей, а до сих пор ходишь без трусов! Панин: ты что, Афиногенович, офонарел: это ты ходишь без трусов и без шапки и растерял все рукавицы! Флягин: давай, давай, тебе пить сегодня все равно нельзя: бок заболит. Только чай! Панин: Шура, ты Афиногеныча больше не фотографируй, а то он уже начинает бузить.

Мы благополучно добрались через несколько часов до Александрийского Столпа и устроились в широкой тени Ангела, пия пиво и передвигая наш столик по часовой стрелке, чтобы оставаться в тени. Наконец мы нашли идеальное место, где на нас снизошло умиротворение. Шура снял величественный кадр, где Столп является продолжением тени, уходящей в небо. До Манежа уже было рукой подать… "Удачно", сказал Панин. "Неплохо", сказал Флягин. "Очень хорошо", сказал я. Подошла по дороге на пляж Лариса Скобкина: вот вы где, через час Манеж закрывается, неплохо бы вам туда успеть. Панин: а где нам расположиться? Лариса Скобкина: где бы вы ни расположились, вас все равно заметят. Панин: вот за что я вас люблю, кураторов, так это за принципиальную широту взглядов. Мы еще подумаем. Ларисам Скобкина: Ну-ну.
Манежная милиционерша нам дала пропуск на чайный столик. "Вы там голыми не будете бегать?" спросила она. "Нет, нет, это ни к чему". "Мы только будем пристреливать к стенам степлером этих, как его, зрителей"….

•• •• ••

Действительно, влияние было. Любое внедрение изменяет траектории, по которым бегут в светлую вечность персональные воли художников. Тупые искривили ландшафт пробега – что-то выкопали, что-то там вскопали, срезали ненужные углы. (Ср. рассуждения Аркадия Драгомощенко, который, конечно, далек от тупости, как свет от звезды: "Послушай, МАКСИМКА, Я НЕ УВЕРЕН, ЧТО ЕСЛИ БЫ Тупым предложили собраться за "круглым столом", а стол был бы квадратным, то они первым делом бросились бы отпиливать углы." Максимка /защищая/: "Очень даже возможно". Драгомощенко: "Это трусливая стратегия: сказаться плохим, чтобы, избежав критики, в конце концов оказаться банально нормальным. Углов они не будут отпиливать – и не потому, что у них не будет пилы, а потому что – не додумаются". Максимка /уже не защищая/: "Только поэтому, единственно поэтому." ) Но это влияние невозможно отследить. За исключением одного случая, который можно считать счастливым совпадением: на философском семинаре, где речь шла о русской философии: почему, в строгом понимании, она никакая не философия, а лишь мистицизм, интуиции и беллетристика, – будучи сильно не в духе /или наоборот/, взобравшись на кафедру, я выразил уверенность /вариантов быть не может!/, что русская философия с п и т /я показал, уронив голову на кафедру, как она спит/, но если она проснется /я показал, как русская философия просыпается/, она совершит п р е с т у п л е н и е! /аплодисменты/.
На следующий день половина философской публики явилась на чтения совершенно пьяной, добравшиеся до кафедры, складывали на нее голову, восставили, как вии, и несли околесицу, очень точно называя этот жанр "воззрениями на мир человеческих феноменов". Т.е. провокация сработала: семинар превратился в пьяный корабль, где вопрос "куда ж нам плыть?" – зазвучал отчетливо и, так сказать, непринужденно.
Комментарий:
"Куда ж нам плыть?" – излишний вопрос. Т.к. Корабль дураков, по источникам, "держит путь" в кругосветное путешествие. Т.е. плыть туда, откуда выплыли – таков будет ответ.

• • • •

Перформанс как бы вообще принадлежит к феноменологическим стратегиям открывания сущего. То, что перформанс каждый раз есть поступок, заступание в собственную временность, смерть, одиночество и отдавание себе в этом отчета, ставит перформанс на особое положение в ряду многообразия форм художественного. Статус "ничтожности", в котором пребывает перформанс, не опосредованный "больше ничем", кроме тела перформансиста /частенько, к тому же, и голого/ как бы уничтожает само представление об искусстве как о представленной вещности, которую можно завернуть в бумагу /и т.д./. Но это также и не мысль, которую тоже можно "вынести" или внести в записную книжку. Это также и не образ, собранный из чего-то более простого в более сложное, и отсылающий к пра-образу или к реалиям по ту сторону перформанса, хотя это последнее уже ближе. То, что в перформансе всегда развертывается реальность, отличная от собственно реальности, это кажется очевидным даже когда перформанс настолько плох/тонок, что вообще сливается с "фоном", но эта реальность также ничего реально не делает: даже разрушения, производимые ею, не наносят никакого ущерба существующему. Более того, если бы даже этот жанр представлял опасность /а он, как мы увидим, содержит в себе угрозу/, например, уличному движению, то, напротив, само уличное движение представляло бы опасность для перформанса, – но было бы интериоризировано в структуру перформснса, т.е. н и к а к бы не задело. Да и само нагромождение машин было бы восстановлено на место и задержка была бы отнесена на случай, какого никогда не бывало и больше никогда не будет. То есть, перформанс занимает исключительное место иногда случающегося как исключение события. В культурной традиции общества это место строго отведено в сектора безделья и маркировано как "праздник дураков", одними справляющийся 13 января, другими 1 апреля.
То, что случившийся перформанс случился не случайно, это также феноменологическая данность. Понятно, что он не просто так, "от нечего делать", а, наоборот, делать можно было бы много чего, но делается зачем-то именно э т о. Э т о в перформансе тавтологично указывает на само себя /потому здесь и нет места образному мышлению, литературности/, э т о есть знак, означающее и означаемое в одном вот, неразличенные, недифференцированные по способу узнавания. О перформансе никогда нельзя сказать: это мы уже видели – даже если перформанс повторяется, он будет четко нести в себе это значение: повтор, то же самое, но теперь совершенно другое.

•••

Встав в 9 часов утра на нарвских воротах, я выпил 2 чашки чая с лимоном. Одел котелок. Вышел за ворота. Ветрено. Выпил у киоска Двойное Золотое. Пересек Обводный канал. В этой части города ведется интенсивно-сумеречное строительство путей на современной подушке. У кинотеатра Мир, на солнечной стороне, повторил порцию Двойного Золотого, наслаждаясь в уме предстоящим маршрутом до Манежа, где через час должна произойти акция: Еля Невердовская с подружками должна поить меня из трех-литровых банок молоком – "мать-сыра-земля". Со своей стороны я тоже придумал перформанс под названием "без названия". У Ели была придумана развернутая метафора с насыпанием земли, со скульптурной группой, водопадами молока. Я должен был сыграть сына Земли, вспоенного на женском молоке – не единожды вспоенного. На заднем дворе Манежа, под утреннее затишье, я выпил, жмурясь, 0,5 сладко-кислого Праздничного. Положил в запас пустопорожнюю Балтику-3 и литр томатного сока. Представление еще не началось, и я ходил по Манежу, мешая Балтику с соком. Еля мне дала все необходимые указания: в назначенный миг я должен буду встать на колени, запрокинув голову, как жертвенное животное, глотать хлещущее в меня молоко. Я попил из-под крана холодной воды, наполнил пакет из-под сока тепленькой и занял исходную позицию. Молоко полилось тоненькими струйками, я выбежал и начал лакать его, как теленок. И мой концертный костюм, и земля вокруг меня, и Еля, и ее подружки, и сидящие в первом ряду критикессы – все мы были в молоке! Такое грудное оплодотворение.
Я сел на сценический стул над сырой землей перед микрофоном – усталый бард. Выпил картинно из пакета литр теплой воды. – Раз. Раз. Повязал на грудь салфетку. Сунул два пальца в рот. Попытался блевануть. Не получилось. Сунул пальцы поглубже. Ну, темные недра, изблюйте желчь искусства! Блю, блю. Напрасный труд. – Не получается, – сказал шероховато-бархатно, задушевно-комично микрофон. – 2 чашки чая с лимоном, 2 Двойных Золотых, бутылка Балтики-3 и бутылка Праздничного, литр томатного сока для цвета, 6 литров молока, пачка теплой водопроводной воды – и ничего не получилось... Эта публичность... эта профанирующая и табуирующая сакральные жесты публичность... эта суетность... Да. Я ошибся... я ошибся... как сказал, возможно, Беккет... ничего не получается... простите.
Мы спустились с Максимкой в бар и закрепили удавшийся перформанс коньяком. Вырвало меня, кажется, только через полтора года – но совершенно по другому поводу, приватным образом, томатным соком с молоком, винегретом.

••••

Даже когда мы сидели с Флягиным в кафе на Жуковского и пили томатный сок, на дне которого был утоплен таракан, я только сказал Флягину: смотри – и сплюнул таракана обратно в стакан. Но и Флягин тоже не побежал, давясь, за водосточную трубу, рассмеялся фаталистически-сочувственно: в нашей профессии нужно иметь сильный желудок и полное отсутствие обморочного воображения.


•••

У Флягина всегда водилась в Борее любимая мышь, с которой он играл в "ЗАМРИ", Кормил ее шкурками от сала, звал Игорем, пьяного она его целовала в губы. Козин также был не равнодушен ко всякого рода антиэстетическим игрушкам, типа безногих бесполых пупсов, масок поросят и ебущихся пластмассовых лягушек. Это его идея – смешать марксистские книжки с томатной пастой в Джаз-клубе, а также представить вокруг памятника Пушкину Русский музей-2,
где Поленов выступал в образе полена, Репин в овоще репы и т.д. Малевич был изображен в виде крошечной рыбки-малявки, болтающейся на удочке, пропущенной через пальцы Пушкина. Шишкину досталась корзина с шишками, которую держал человек с побитой мордой и показывающий свободной рукой шиш /бывший бригадир/. Флягин привязал на ремень пустую фляжку и охранял музей под небом с детским автоматом. Сам Козин пытался курить козью ножку, объясняя журналистам подоходчивее смысл акции. Т.е. в представлении народа Поленов – это просто полено, понимаете. Шишкин, Пушкин, Матюшкин, Слепушкин, Зайцев, Волков, Пастернак. В огороде – божий дар, в Киеве – яичница. Еще Гоголь любил говорящие фамилии, пустые наименования героев, уничтожающие, собственно, самих героев, ввергающие их в пустое ничтожество звучания. Также и Репин теперь – пустой звук, желтая крепкая репа, даже не фигурирующая нынче в рационе эстета. Кто такой Репин? Это тот, кто потчевал гостей по четвергам редькой?
Зрители и туристы, идущие в Русский музей "по искусство" были оскорблены.

Не то Игорь Панин: его эстетика пыталась быть парадоксальной, но при этом оставаться "красивой" и "техничной", Так, например. Он сканировал волосатые флягиновские "Части тела", пропустил через компьютер и развесил в финских рамках чуть ли не как рекламу дезодорантов.

У Флягина, правда, у самого, кажется, водился одеколон: он им смазывал болячки. Аккуратно посещал баню /не в эротических целях/, говорил: мне нужно соблюдать чистоту, блюсти себя – и уходил на улицу Маяковского с туалетным мылом в кармане. Можно себе представить, как он сидит в парилке – маленький, мускулистый, волосатый, повесив голову: мне говорили Джек Лондон, деньги, любовь, страсть... – куда идти? После бани – рюмочная: лучЬ солнца в прозрачной воде. Беляш. Повторить бы. Мыла должно хватить до холодов. Крысы не унесут, потому что закрываю в мыльницу. – Повторите. Да, еще столько же. Беляша не надо. Вот еще один луч, это уже последний на сегодня. Может, Козин зайдет. Панин весь в работе. Ну, конечно: семью кормить. Или Хвостов. Философы могут зайти: пятница. Флягин выходит на воздух: "прима" – значит "первая", а на самом деле – последняя. Хы-хы.
– Ну, и что дальше?

Любимая присказка Флягина.
– Ну, и что дальше?
– А дальше – тишина, Флягин.

– Сегодня, кстати, у Новикова презентация, у Тимура Новикова. Фуршет.
– С каких это пор у Новикова практикуют фуршет? Может быть, у Митьков?
– А, да, да, не у Новикова, у Митьков, конечно, у митьков. Это Володя говорил, у митьков, на Правде. Подняли все старье. Но фуршет будет полный – фуршет. Бутерброды с икрой, французские вина, печенье, опять же – женщины. Сама, эта, как ее, Ольга Флоренская, с вышивками на живую нитку, Флоренция. Но у нее – Флореныч. Табу. Только посмотреть. А у Новикова что смотреть? Старцев. Мраморного Хлобыстина. Стихотворения Речников. Володя прав: презентация книжки о зайцах: столы, столы, белые уши. Или Пригов приехал. Какое-то событие. Или лекция Чечота о смерти вкуса. Не все ли нам равно?


Ко всему прочему, у нас еще были очень занятные отношения внутри засады, напоминающие игру в домино, где часть костей была утеряна, а часть дублировалась из других колод – и у всякого всегда находилось в запасе пусто-пусто, шесть-шесть и даже какие-то два-двенадцать. Поэтому невозможно было решить, чьи карты чище и по какому принципу здесь можно остаться в дураках. У Флягина, правда, изначально существовало подозрение, что против него ведется двойная игра, в одни ворота. Панин панически боялся провала – и подозревал вокруг себя заговор некомпетентности. "Надо бы почище, построже", – говорил он, подразумевая некую линеарность, даже прямолинейность, а подчас доходя в своем художественном минимализме до полной негации.

Так Пасху 1998 года Панин уговорил Козина и Флягина отпраздновать абсолютно голыми загородом, за скатертью на траве, откуда открывались дали, при +8 градусах. Строго? Строго. Чисто? Чисто. Если не считать одного, оставшегося за кадром, элемента: Клавдия была оператором: в черных туфлях, в черной куртке, в черных кожаных штанах. На фотографиях это хорошо передано: холодные леса, СЕРОЕ НЕБО, ЯЙЦА С СОЛЬЮ, ТРИ СТАКАНЧИКА, ТРИ ВОСКРЕСШИХ РАЗБОЙНИКА, ХРИСТИАНИНА, ТОВАРИЩА.

• •••••

В Полигоне нам говорили: Товарищи Тупые, сделайте на двадцать дней что-нибудь радикальное. Мы ломали голову: может быть закрыть Полигон на Ремонт? Засыпать его негашеной известью и известкой? Повесить табличку: "галерея преобразуется в камеру хранения Московского вокзала". Насадить грибов для торговли? Или начинить-таки ее объектами искусства?
– Нет, нет, только не объектами искусства. Это исключено!
Мы думали три дня. И вот, идя с Флягиным по ночному Литейному в сторону пива, на офонаревшую Владимирскую, мы сказали себе: нет, надо идти совершенно в противоположную сторону: в Полигоне мы устроим "Вечер танцев" – и никакого подрыва, никаких артефактов, будем танцевать под буфет гавоты, полонезы, мазурки, етс /этецера/. Мы, в принципе, всегда выступали за смягчение нравов, за праздность, вспомним наш майонез, вернее, манифест /полезная оговорка/, где ни о радикализации, ни о преступлениях не говорится ни слова. Мы сделаем список пар /типа волк с зайцем, волк с волком/ и будем славно танцевать. Еще Ницше завещал нам танцевальные номера: интеллектуалам не хватает вращений, возвращений, плавных линий, тактильных контактов, животворной экстатичности. Так художники могут потрогать своих критиков, кураторы обнять за талию галеристов, так можно станцевать с живым гением, это совсем не то, что с ним пить, а потом смотреть, как он спит, пьяный, на полу. Это уже не тусовка, а художественная акция, где субъекты культуры, сопрягаясь, превращаются в единое перформансирующее тело новейших течений. Пара №6, пара №12. Колдобская с Хвостовым, Савчук с Горичевой, например. Профанация профессионализма или – наоборот, как кому нравится.
– Да, да, это будет прощальный вечер, ГОВОРИЛ, БЛЕСТЯ ДОНЫШКОМ БУТЫЛКИ Флягин, прощальный дивертисмент, ассамблея, последний тур /последнее адью/.

••

Поразительно, но в глубине головы каждый из нас мечтал, как, наверное, мечтают спортсмены, испытывающие колоссальные нагрузки, покончить, наконец, с карьерой "Новых Тупых", выйти на пенсию, стать тренером, писать мемуары. Показывать детям фотографии: вот я перед "Гильдией мастеров" на лошади /на коне/, вот воюю Варшаву, а тут пожимаю руку самому Вальрану, грудь Ани Матвеевой.

•••

Жанр перформанса позволял проявиться многим амбициям и, прежде всего, конечно, артистическим, актерским. Недаром в Новой Голландии публика и неосведомленные репортеры приняли нас, играющих в домино, где Флягин трижды лазил пол стол и кричал оттуда: "Я очень люблю современное искусство" – за актеров государственного театра, натурально представляющих обеденный перерыв на заводе конца 80-х. Флягин вообще отличался врожденной артистичностью /у мерзавца, как говорится, был талантик/: его угрюмо-ироничная самоуглубленность, маниакальная заинтересованность художественным процессом, самоотдача и какая-то обезоруживающая будничность – создавали у зрителя образ человека-вещи, которое не горит, не тонет, не горюет, не умирает. Флягин может быть стекло-ватой, футбольным мячом, пейзажем. В Стрельне он выложил на лугу пятиметровыми буквами слово: ПЕЙЗАЖ, в Щецине выклеил изолентой: ЩЕЦИН – и потом гулял себе по лугу, по Щецину, думая, а когда же пиво? На Солнцевороте он повесил себе /на себя/ табличку: ФЛЯГИН – и стоял с табличкой под другой табличкой: ПРИНИМАЕМ ПУСТЫЕ БУТЫЛКИ 0,5, которую сочинил Панин. Тогда действительно, мы набрали за Искусство не только пустыми бутылками, но и деньгами, которыми нас снабдили приезжие группы ИНОСТРАННОГО ПЕРФОРМАНСА. Мы там как-то очень уж блеснули, большими силами. экспонатом Кунсткамеры, посылкой, утопленником, двойником.

В другой раз прохожие у нас пинали за небольшую плату подушку, выставленную перед Балтийским домом, читая при этом штучные фразы из литературного произведения "Такая штуковина". Получалось при этом что-то вроде такого:
– /страшный удар сапогом/: Что это тут такое?
– Эта вещь, как я погляжу, ничего не обозначает.
– Это очень мило с его немилой стороны.
– Содержание ее странно и нелепо, как свалившееся на нашу голову убожество небес, господа!
– У нее нету рта, вот что я нашел тут, глядя на нее, вот она и не говорит своего паспорта.
– Какой рот, если эта штука, как видно на осмотр, бездуховного порядка и беспаспортного беспорядка.
– Да, шутка ли лежать в свете молний посреди раскинувшегося мира и ничего не отвечать.
– А может быть, это спящая красавица на берегу пионерского озера, выгнувшая спинку под светом кошкоглазых звезд и грезящая наяву.
– В том-то и дело, что эта вещь слишком умозрительная, кабы она была вещь.
– Она вышла, самоустранилась, ее монологи самоуничтожились и потеряли блеск смысла.
– А не Грегор ли это Франца Кафки, выползший из книги?
– Это великое любование неизвестно по какому поводу посетившее нас на нашу долю.
– Если кто-то там есть, то он слишком терпелив для того, чтобы там есть.
– Он слишком там для этого, чтобы быть среди нас.
– /удар с легкой долей остервенения/ Да, она не на шутку задумчива, и ее узенькие глазки поблескивают вялотекущей немотой.
– /удар, исполненный юмора/ Она лежит тут как перст и немотствует лукаво.
– /удар летней сандалетой/ Она немотствует, как сабиянка, потому что ей нечем и неоткуда говорить...
...

Таким образом, под видом перформанса была поставлена когда-то написанная мною пьеса /когда я еще был абстрактным писателем/. Перед Балтийским домом, где в самом деле шли экспериментальные спектакли, наша акция действительно выглядела продвинутым театральным ситуационизмом – если б был на нее анонс. Но анонса не было /как не было на нее критики/ – и Такая Штуковина теперь неотличима от небытия.
– Что это обозначает? – спрашивали стоящие в очереди на удар зрители. – Как нам себя понимать?
А эта загадочная подушка для уха слона, между прочим, была нам подарена Ольгой Абрамович, когда еще Митин журнал выходил на ксероксе с розовым нелепым корешком, прошитым самой Ольгой.

•••••

"Семеро слепых" мы также поставили, причем именно всемером – в тотально распыленном, интерактивном варианте она продолжает играться до сих пор. Но которых из нас и теперь можно увидеть идущими друг за другом, взявшимися за плечи, говорящими обессмысливающие одна другую фразы, по Невскому – туда, через час – обратно. Мы так же падали с моста, жарили ворон, находили арбузы в крапиве, находили себя в крапиве, на железнодорожных рельсах, просыпающихся лицами в ту сторону, в которую треба держать путь. Наслаждение абсурдизмом было настолько полным, всеразъедающим, всеразрушающим, что если бы не иные, уже постмодернистские наслаждения, то б мы кончили тем, что снесли б на почту /французским сиротам и структуралистам/ наши расчлененные тела.

••••••••••

Мало кто знает про нашу акцию "Песни в морге".
Морг находился в Мариинской больнице, в двух шагах от Борея. Это было в начале августа, когда наплыв покойников небольшой, т.к. люди предпочитают сначала насладиться грибами, ягодами и солнцем, а потом уже собственно покоем, – так что было всего два чела /как говорит Хвостов/ т.е. тела, которые поторопились отжить, передозировали означенные наслаждения. Собственно, это были не песни: мы читали только что вышедшую книжку Скидана – "с чаинками во рту".
"И была та евреечка, что брала и давала в."
Чтобы не заразиться, мы читали в марлевых повязках – Голынко-Вольфсон, я и Кучерявкин. "Танец мертвой ноги" Кучерявкина и серебряное завывание Голынко как-то особенно выгодно подчеркивало потусторонность происходящего, Никто, правда, не дрогнул – но зато теперь современная питерская поэзия должна быть известна и в той /в той еще/ Стране.


••••••••••••


Еля говорила: корни перформанса в архаических, следовательно, мистических, ритуальных обрядах /она это как-то по-особенному чувствовала/, он имеет силу заговора, привораживания, толкования, зомбирования, ускорения, преображения. Например, после перформанса с молоком она родила Семена. После чтений в морге Вася Кондратьев сорвался с крыши /провалился через крышу/, хоть он там и не читал. Секацкий описывает Большой Танец Могов в "Моги и могоществе" – в котором после особой духовной /т.е. особо сокрушительной раскачки/ , устанавливается последняя констатация: "И – пиздец."

•••

"Течет, течет не уставая Лета, Не ведая преград и остановок, Несет нас по небыстрому теченью. Я нынче ночью постарею на год: Еще одна зима меня минует. А сколько зим и весен я уж встретил… За эти годы многое постиг я: В искусствах толк познал и искушённый я весело творил. В обнимку с Музой Я обмывал шампанским строки песен И слава лаврами чело мне увенчала И пальму первенства мне поднесла смиренно И на руках толпа меня носила. Теперь прошли те золотые годы Мой взор угас и сердце бьется слабо И больше вдохновения истома Душой пресытившейся не владеет. Давно забыл я что такое радость Создания священного трехстишья Забыл как прерывается дыханье От вдруг удачно выпавшего слова Иль рифмы подобравшейся искусно. О я бы многое отдал, чтоб с прежней силой Забил таланта высохший источник! – "Новые тупые и их друзья представили настоящий любительский театр в колонном зале Борея.
Неоцененное современниками культурное начинание, продолжающее традиции "Бродячей собаки". Я играл /отвратительно, нечленораздельно/ гениального Маэстро, друзья играли многократно возобновляющуюся роль поклонника – на лыжах /Козин/, на английском языке /Пиликин/, на языке эроса к электричеству /Инга/, на языке поэзии /Скидан/: – Приветствую Маэстро! Ах, это ты, дружище! Вот удача! Ты вовремя пришел. – А что случилось? – Да, так, вещица мне на ум пришла, – и Маэстро расстреливает поклонников из пистолета. /Не славы ради, искусства для/. Но самым живучим поклонником оказался, конечно, невиданно пьяный Флягин. Он как-то близко к сердцу принял свою роль /надо думать, за столиком бутербродной он кричал /шептал/ Игорю:
– А почему это Спирихин играет роль Маэстро, а не – я!/ – и буквально выполз на сцену с паровозиком из коробок, в которых хранились на черный день его несгораемые шедевры – трехлитровые банки с затейливыми в них композициями-коллажами, отражающими, как в капле тусклой росы, весь духовный, домашний, семейный, задушевный, эстетический флягиновский мир. При удачном раскладе этим банкам на художественном рынке была бы цена в пятьдесят тысяч раз превышающая стоимость самой банки.. Но он сказал "Сережа, я забыл выучить кость" – и принялся крушить банки, как бы бомбы, приговаривая: "Вот-таки вам мое ИСКУССТВО!". Я даже не пытался стрелять в него из игрушечного пистолета. Флягин сам превратился в пистолет. Зрители смекнули: эге! да это никакая не пьеса, таких нехороших пьес не бывает. Таня Пономаренко не на шутку разозлилась: она думала, что мы хорошие, талантливые, а вместо этого – вы!!!!
Вы чудовища.
Мы собрали швабрами огромную кучу ОСКОЛКОВ, среди которых мелькнула фотография дочки Флягина, и вынесли их как отработанный мусор за дорогу, положили курганом у контейнера. Это была инициация провалом, очередная инициация художественным для художественного – так что неизвестно, пострадало ли на самом деле искусство, не нанесена ли рана неискусству, конечно, излечимая.

На следующее утро Флягин попытался извиниться, что "испортил концерт".
– Ты, что Флягин, с ума сошел. История засвидетельствует, что твоя сцена была "единственным подлинным прорывом во всем этом шуточном представлении".
– Прорывом чего?
Все того же ничего.
– Вместе с тем, прорывом и, вместе с тем, ничего. То есть, ничего. А тогда – был ли прорыв?

•••

Лето. С балкона брошенного князем Константином дворца в Стрельне можно видеть море и невозможность в нем заката солнца.
Еля привезла нас сюда для решения художественной задачи: "Обнаружение пейзажа". Поле деятельности способно подавить собственно саму деятельность. Обнаружить пейзаж можно лишь фрагментарно, при приближении к фрагментам. Вот висит на сирени елина фата, вот клавиши, свисая на нитках с моста, чуть-чуть касаются воды, играют с ней.
Тут Флягин выложил из картона слово "пейзаж". Здесь воткнуты в старые ивы окрашенные кровью серпы. Вот лужайка, превращенная в абстрактное кладбище абстракционизма. Вот отдушины, торчащие из травы по берегу канала. Это еще что такое? Страшные, изображающие вурдалака портреты Хвостова, развешанные в сырой, разрушенной галерее Дворца, чтобы напугать четырех зрителей (наташу, алеска, володю, олю) Красный башмак на пьедестале, попирающий своей откровенной привнесенностью умиротворенно-потусторонний ландшафт. Походили по дорожкам, пофилософствовали над арбузом. Ах, какая гроза. Обнаружила нас и попыталась загасить. Возвращались мокрые в шатающемся гулком трамвае, освещенные не закатывающимся солнцем рабы любви, романтики регулярных парков.
Флягин, забыли, блин, твою лопату!
– А, – сказал Ф. – Главное, Красоту Жалко.

••

Я ходил в коротком клетчатом пиджаке, с миниатюрной виселицей на спине, в петле болталась бутылка из-под пива. Стояло солнцестояние. Зрители с удовольствием отливали мне в бутылку своего пива, мы чокались бутылками за всех висельников, которые были и которые придут. Театр условности, который представляли на сцене Балтийского дома как бы наши соратники, был настолько нам чужд своей пафосной вымороченностью, душевной косностью, отжившим костюмированием, неизжитой психологичностью и непременной попыткой "рассказать историю" – что, загорелые и веселые, мы специально двинулись в темноту и холод Балтийского дома, чтобы устроить там скандал. Там играли Гельдерода трое натренированных болванов. Король и шут, которые все время меняются троном. Палач же пытается отрубить голову то одному пройдохе, то другому, нарочито путаясь в выборе. Неразрешимая история. По моде того времени – зрительские трибуны приближены к сцене, чтобы обозначить слом границ. Обдумав и оценив происходящее, мы решили мягко разрушить контекст. Я прошел с виселицей по авансцене, обозначая инородное внедрение. Король испуганно спросил у шута: "А это что такое? Твои?" Шут дико засмеялся. "Это наше общее". Надо было готовить импровизацию. Я потрогал Короля "Ломаем театр?" – "Нет, нет, я настоящий". – "Он настоящий", – сказал в зал Шут. Я подошел к Шуту : "Давно здесь? Король закричал, простирая руку с перстнем: "Осторожно, это Привидение! Кто пропустил в Дом Провидение? "Вы тут рассуждаете, сказал я, а уже четыре часа пополудни, пора пиво пить". Вышел под софиты будничный Флягин, раздал актерам по бутылке пива. Я королю открыл его бутылку об трон. За прочтение!
Флягин полил пивом подмостки, сказал палачу: не поскользнись, – и мы скрылись за кулисы. Остаток пьесы наши разбуженные актеры сыграли, попивая полудемонстративно пиво, как нам показалась, с особым подъемом. После спектакля они бросились нас искать, чтобы набить нам морду. А мы и не скрывалась. Состоялся на лестнице очень трудный структуралистский разговор, где я не поскупился на комплименты в адрес их формально-экзистенциального театра и убедил их, что наша группа на этом фестивале занимается по просьбе самого Могучего "театром провокационным". И каково же было наше изумление, когда через год Формальный театр использовал прием "порчи действия" /мнимое обесточивание/ в Гамлете-машине.

••••

Надо признать, что Новые тупые постоянно выступали как бы в нулевой роли непроявленных предтеч. Это была стратегия: истинное влияние на культуру происходит из тени, исподволь, шепотом, издалека, умалчивая, мелькая, намекая, смеясь, надкусывая, прокалывая, инфицируя, умалчивая, мелькая, намекая, прививая. Уже одно то, что слово "тупость" начало носить удалой оттенок творческой креативности – говорило о сдвиге в самом языке. С появлением "Новых тупых" на питерской сцене – Искусство перестало самодовольно угрожать смертным,
"и задышалось свободней, ВЕСЕЛЕЙ". /А.Матвеева/.
"Искусство в который раз было спровоцировано на "проживание", и Тупым, обладающим особым драйвом и специфической харизмой, в какой-то мере удалось его соблазнить". /Скидан/
"Скандально известные Товарищи сделали все возможное, чтобы не подпасть ни под какое культурное определение и существовать лишь в качестве глухой молвы, анекдота и ошибки, не имеющей в конечном счете никакого значения". /Бренер/.
"Заявившая о себе радикальная группировка "Новые тупые" под предводительством Максима Райскина дает нам счастливую надежду на то, что творческие потенции Питерского искусства не ограничиваются ограниченной "Новой Академий" и несколько ограниченными "Митьками". /Гельман/.
"У "Тупых" есть только одно сомнительное преимущество – их тупость." /Драгомощенко/
"Тупые" так привыкли к своей нечленораздельности и психологии аутсайдеров, что в один прекрасный день мы все обнаружим, что они "давно не существуют". /Савчук/

•••

Сережа Завьялов – Максимке: Послушай, Макс, чего это ты там обретаешься с Тупыми? Из них ничего не выжмешь, это бесперспективно. Посмотри на Спирихина, если бы в нем что-то было, то кем бы он сейчас был. А чего он добился? Не будь дураком. Ты не на тех поставил.

Максимка – Сереже Завьялову: Так я и не собирался на Тупых что-то ставить. С чего ты взял?

Серёжа Завьялов – Максимке: Ну, тебя видели несколько раз в их обществе: вы что-то там куролесили.

Максимка – Сереже Завьялову: Так это мы шли пить на выставку водку, Спирихин залез на Достоевского /он любит залезать по пути на памятники/ – ему, оказывается, интересно: куда это смотрит памятник? Достоевский, оказывается, смотрит на колеса машин, Лермонтов на железные ворота, Пушкин – в окно Европейской гостиницы, а верблюд Пржевальского ровно на струи фонтана. Только Петр Шемякина каким-то фантастическим образом смотрит сам на себя, отражаясь в подвальном окошке.

Серёжа Завьялов – Максимке: Я так и думал.

Максимка – Сереже Завьялову: Это, по Спирихину, "мертвые зоны", зоны, занятые взглядами мертвецов, где перестает присутствовать поток времени. Спирихин собирается использовать эти места для приостановки в организмах своих соратников умственных, физиологических и нравственных процессов.
Серёжа Завьялов – Максимке: Вот-вот.

Максимка – Сереже Завьялову: Подтверждение оздоровительных свойств этих зон он видит /смешок/ в парочке Сфинксов, которые /смех/, которые /смех/, в общем, которые /неразб. /

Серёжа Завьялов – Максимке: /нерзб. с двумя цезурами на древнегреческом/ Максимка-Максимка. Переводи лучше Феофраста, пока его никто не забыл.


••

"Волей ибн неволей" название журнала /первоначальное/ "Максимки".
Максимка тоже первоначально был подвешен: не знал, куда приложить / инвестировать/ знание 3-7 языков, философское образование и умение ползать по горам. А двери Новых Тупых, что без окон без дверей, были открыты. Панин провозгласил лозунг-тост: "Участвуют Все!" Нужна была свежая кровь /чтобы нейтрализовать старую/, новые идеи. И свежий Максимка предложил тему для выставки "Фантомная боль" и себя в качестве куратора, автора разъяснительного текста. Максимка привел с собой подругу Елю /подругу жизни/, друга Гарри Зуха и дочку /еще маленькую художницу/ Симу. Флягин, не имея в наличии прочной семьи, привязался к ходившему тенью Олегу Хвостову – будущему своему сопернику, оказавшемуся не таким уж простым /а с затаенной гениальностью и трудолюбием пикассо-фанатика, если не дали-маньяка/. Козин подключил сына /будущего штангиста, а пока духовно ищущего юношу/ Митю Козина. Дизайнер Клавдия тоже участвовала, но как бы незримо. Были еще группы поддержки, сочувствующих, интересующихся, заинтересованных в промоушене, жаждущих знакомства и интервью. Сил, денег и надежд было затрачено больше обычного, но уж таков присмотр небес за Тупыми: что ничего из этого не вышло!


Когда Максимка издал своего первого "Максимку", он устроил презентацию в Музее Политической Истории: красная обложка, мальчик в бескозырке. Критики нашли первый номер невнятным (дураки). Мне всегда было непонятно: как, на каких основаниях, то, что вторично и вне – присваивает себе тон суверенности. Критика должна быть льстива, заискивающа, комплиментарна, недалека, деликатна, поскольку не может разделить судьбу своего предмета, или же проделывать ту же работу, но тогда уже рискуя испытывать на прочность зыбкость своих оснований. Журнал был еще теплым, только что из Москвы – я держал его перед собой – я был разбит – и пытался держать речь в том духе, что (способен ли я что-то сочинить на ходу?), видите ли, даже за такую минимальную вещь как "Максимка", в общем-то, было заплачено многим... может быть, даже кровью... если время содержит так называемую кровь. Это только на первый взгляд незаметно – а ведь мы теперь живем в мире, в котором нет больше Курёхина. Ему не собрали денег на параллельное сердце – хотя свое он израсходовал – и он потух, как птичка. Этот любимец богов, этот баловень музыки с бесчеловечной душой кондотьера (надо ли сказать – Гаттамеллаты), лежащий в своем гробу, завершенный, как Аристотель. Кто-то должен был поднять его разбитую лиру. Да, кто-то – струны. Новым тупым достались от лиры рога... Так что эта алая обложка в Дворце Политической Истории, где танцевали Кшесинские, и этот мальчик в бескозырке, и все эти тексты – все это отсылает меня к боли, описанной Левинасом, к боли, которую невозможно испытать за Другого, но которую Другой всегда испытывает за нас. Страстная иллюзия (Господи, что я говорю?), что мы находимся под прицелом заботы Других (забыл, о чем там идет речь), подвигает нас к услужению и принесению жертв, где любая плата всегда будет казаться недостаточной, т.к. все, что у меня есть – это "я, которого-у-меня-нет". Только через это возобновляемое самоопустошение я может подойти к Другому как к равному себе – т.е. собственно стать Другим. Это равносильно смерти. Поэтому в культуре так мало свершений. Мало кто возвращается с опытом Другого, Другим, чтобы уже никогда не испытывать боли, но помочь другим, Тем, ее преодолеть... (так ли это?) Журнал "Максимка", как мы увидим, явился, чтобы подлить масла в огонь реального искусства, который пытается максимально осветить означенную дорогу... (всё?)... Спасибо за внимание.


ФАТАЛИСТИЧЕСКОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Жил да был фаталист на высокой скале,
Фаталистские песни он пел о заре:
Покуда вздымается в небушко грудь,
Все стонет и стонет букашкою грусть.
Послушай, букашка, давай не грусти,
Давай в синем море с тобою грести.
Давай запасемся грибами, гробом -
И нежные песни напишем в альбом.
Увидим акулу, увидим кита
И деву, и диву, и вал, и кота.
На крест полюбуемся и на стрельца,
Попьем, так и быть, среди бури винца.
Свинцовую пулю получим под дых
И падая в волны, воскликнем: "Бултых!"
Жил да был фаталист на высокой скале,
Интересные песни он пел на заре.

Флягин где-то раздобыл настоящую гармошку и мы ходили с этой перламутровой гармошкой по Площади Искусств, издавая звуки Шнитке, и декламируя, наслаждаясь акустикой /город же построен, с учетом пожеланий средневековых и древнеримских глашатаев/ это бесконечное, как змей, рондо. Мы были абсолютно трезвы. Но мы уже были мастерами вызывать на пустом месте творческое опьянение. С какого-то момента нам стало абсолютно не жалко тратить себя на ерунду /никогда не было жалко/.

•••
Нельзя сказать, что у Флягина вообще ничего-ничего не было. Вообще-то он был художник и пытался не забывать, что он им есть. Когда Таня Пономаренко, оттаяв, выделяла нам залы, вставал вопрос о "произведениях". Отличительная же черта наших произведений заключалась в том, что все они находилась в нулевой стадии произведения, т.е. произведения наши до самого последнего момента крепко таились в небытии, /из охотничьей книжки: "когда идет Охота на волчат, волчата крепко таятся"/. Это современная стратегия: будет место – будут и песни.
Но где взять материалы для произведений? Опять шарить по помойкам?

Козин уже давно страдал от своей проволоки и автомобильных покрышек, от банок, от унесенных от семьи зеркал и ботинок. Он мечтал об европейском дизайне с чистыми линиями и белыми плоскостям, а не о горьком остроумии средне-русской /якобы возвышенной/ смекалки.
Панин же, наоборот, покупал перед самым выступлением в финском магазине какого-нибудь дорого шнура, серебристого полиэтилена и выкручивался этим баснословным полиэтиленом, перегораживая и отсекая пространства на манер Христо. Однажды он не пожалел и жизнь, чтобы выпилить кусок золотистого льда с середины обманчиво застывшего Об. канала.
Но совсем плохо было Флягину: ни денег, ни запасов, ни спекулятивного хитроумия. У него была единственная заначка: четыре огромнейших белоснежных холста, загрунтованных и натянутых по последнему слову Киплика. И чернила. Школьная бутылочка фиолетовых не загнивающих чернил. Да перо с Почтамта. Все это он хранил для какой-то другой, Лучшей, жизни. Но время потихоньку истребило все его лучшие надежды, и он решил истребить и эти засекреченные/законсервированные на лучшее холсты.

В ночь перед выставкой он их расставил в зале и, напившись водки /настойки овса за 8 р. из аптеки, что была тогда очень популярна по всей стране/, вымазавшись сам, вымазал об них все чернила. Боже упаси – это не стали картины: было решительно ясно, что здесь сводили счеты с самой идеей какого-либо изображения. Это был черновик трактата "О невозможности быть художником, о невозможности не быть им". Современная художественная ситуация, не оставив худ. никакого выбора, не предоставила ему взамен и никакой определенности.
Кругом, повсюду тождества различений, герменевтические, гадство, круги. Трактат был подвешен и стал считаться частью чего-то более целого. Что, в общем-то, и требовалось доказать.

• •••

У нас никогда не было никаких "разборов матчей", и вообще, раз сделанное, уже никто никогда не обсуждал. Появившуюся статью, заметку прочитывали по диагонали и передавали с элементами церемонии обратно Флягину: сиё подшить.
У Флягина имелся в его борейском тупике, где он спал и питался салом с хлебом / иногда это была селедка с луком/ старинный дубовый шкаф. В нем-то Флягин с аккуратностью старинного секретаря и держал Архив. Кроме Архива в том шкафу хранились запасные брюки, папка с рисунками и журналы по Искусству, которые Флягин брал напрокат в борейской лавке. Там же лежали и маленькие золотые очечки, в которых он был похож на памятник Грибоедову /мыслитель из чугуна/.
Он хотел быть полезным /ходить за дровами, белить потолок, носить ранки/;
хотел быть полезным как друг \выручить из беды/;
хотел быть полезным как учитель /учить рисунку детей/;
как поэт /написать книгу/;
как герой /быть героем книги/,
как сын /быть сыном своего времени, ну, на худой конец, Родины/ -
но все это было как-то бесполезно.

– Все это было. Никому этого не надо. А, пропадай, талантище! – и он шел в ларек за спичками.

• •

Никто и не отрицал, что "всё это было" "и будет и пройдет" (и пребудет) Одни Ничевоки чего стоили! Чего стоил один тотальный сюрреализм! Золотой век /золотой запас/ культуры на все времена. "Я ищу золото времени" – так записано на могилке Бретона. Они все теперь Сиятельные трупы.
Но время должно возобновляться /пусть из пепла/ поскольку это настоящее время. Сюрреализм был адаптирован цивилизацией, превращен в социальный и экономический дизайн. Сам дух сюрреализма общими усилиями постмодерна может превратиться просто в Труп /без изысканных прилагательных/. Поэтому и необходима гальванизация мертвеца – если и не вернуть культуре её изначальную витальность и энергию креации, то хотя бы из гигиенических и санэпидемиологических соображений проветрить рекреацию. Т.е. Новые Тупые выступали с чисто профилактическими целями – так в жанре виртуального боевика вызывают самоубийц-чистильщиков, – а не с целью стяжать себе бессмертный хэппи-энд.

В этом смысле – в смысле общекультурной задачи, экзистенциальной сверхзадачи – мы могли бы быть куда полезнее, чем действующие в тот момент Митьки и бурно бездействующая, умасленная специфическими благовониями мумия Новой Академии, решившаяся, долго, правда, сомневаясь, поиздеваться над самим термином "История искусств".

Но была еще одна задумка: феноменологическое исследование возникновения фактов культуры – задание сверхсекретной важности. Мотивы. Личностные сублимационные мотивировки. Качество среды, взывающее в своей танатографической эросности к случайному вирусу символического самоотрицания – чтоб окрепнуть, если не извратиться. Способы, возможности и стратегий такого внедрения. Дозировка внедрения на различных этапах инфицирования. Защитные механизмы от механизмов нейтрализации со стороны среды: комплекс самосохранения агента. Четкость/смутность проявлености культурного феномена, за чертой которого /четкости-смутности/ начинаются необратимые реакции кристаллизации, переводящие феномен в факт с последующим производством этого факта в пред-мет, с последующим произведением этого предмета в вещь /до этого, к сожалению, не дошло/; разброс интерпретаций феномена /теперь уже ноумена/ и критическая масса этих гештальтов /видов предмета с I стороны, который конституируется и конструируется исходя из априорной целостности предмета и отсутствия для наблюдателя на данный момент всех других сторон/, позволяющая отбросить данное в – миф. Описание рычагов мифологизации. Бытие культом как возможная конечная цель развития всякого художественного феномена. Отдельное сюрреалистическое задание: исследование настроенности бытия-к-славе и бытия-к-ничтожеству и попытка их сведения к бытию-в-вот. / Тут уж от перформанса. что называется, далеко не отходи. /

1940: Бретон: "Чёрный юмор имеет мало общего с мрачным юмором это, скорее, взгляд, обращенный на "объективные случаи" и на саму жизнь. Взгляд трезвый и въедливый, который отсылает к определению "Юмор" Жака Ваше:
"Чувство театральной /и безрадостной/ бесполезности всего."
Так что был еще и чисто поэтический заказ.
Батай: "Крайняя возможность, возможность того, что незнание опять станет знанием. Я буду разведывать ночь! да нет. Это ночь исследует меня. Смерть умиротворяет жажду незнания. Но отсутствие – это не покой. Отсутствие и смерть не находят во мне ответа и грубо поглощают меня, наверняка" – это уже не заказ, а импульс.
Помню, как в 91 году в переулке к Дому кино я сорвал объявление: "Ищу соратников для участия в новом поэтическом театре. Саша Скидан".
Это был знак.
"ХОЛОДНО и дует. И повсюду космос".
Это был Мэтр.
Вежливые письма Ильянена.
Это подарок.
Инга, это гений.
Но в чем-то я ошибся. Я ошибся.

••••

Приехал из Москвы великий Гарри Зух – и ужасный. В Москве все такие – великие и ужасные.
Решили с ним сделать "инвентаризацию" – акцию в Манеже, где было представлено свыше 600 единиц современного на тот день искусства. Выявить "самую лучшую" картину, подкрепив ее "самой худшей". Опрос зрителей. Опрос экспертов.
Самый высокий рейтинг получила средних размеров работа женщины-художницы, нарисовавшей – что бы вы думали? – натюрморт с кабачками, конечно /дело было в августе/. Самой отвратительной оказалась картина в человеческий рост В. Лукки – ничего не изображающая конкретно, окромя душевного каприза самого Лукки. Эксперты и зрители сошлись во мнении. Почему? Зрительские симпатии понятны: конкретное и абстрактное, опрятное и неряшливое, домашне-кухонное и вселенско-клиническое – выбор всегда в пользу первого. Но что эксперты? Они выбрали то же самое, но по другой логике. По какой? Вопрос для знатоков. Таким образом, общими усилиям, гений был замучен, а разбойник увенчан.
Постмодернистский выбор всегда есть выбор в сторону большего конформизма.

Гарри Зух уехал обратно в Москву инвентаризировать московский Манеж, а Новые тупые остались в Питере, продолжать свою деструктивную, нонконформистскую деятельность. Она все более обессмысливалась, все более устаревала, все более походила на топчущегося во дворике Литейного 58, нечесаного, с трупными пролежнями, ископаемого. Эпоха тупости затухала. Эпоха чистоты помыслов. Сиятельной искренности. Ненормальности и ненормативности. Нестяжательства вечности, минуты для.
Подсела печень. Истощился внутренний юношеский эротизм. Потянуло на еду из кастрюли, к телевизионному Иконостасу.

В 30-х годах в Ленинграде существовала группа "Ничевоков". Они активно провозглашали "ничего", яростно "ничего не делали", "ни к чему не стремились". Все остались живы. В 80-х у одного из них спрашивают: "Вот вы всю жизнь проработали бухгалтером, Вы, наверное, часто вспоминали о тех временах, когда были Ничевоком?"
Ответ: Нет, никогда не вспоминал.
Вопрос: Почему? Ведь, наверное, это для Вас была самая интересная пора?
Ответ: Потому что я ничего не помню.


•••

Мы шли с Флягиным по мосту Лейтенанта Шмидта.
– Смотри, – сказал я Флягину, перевесившись через перила. – Видишь, плывут звезды: Панин, Козин, Максимка, вон плывет звезда Еля, звезда Флиссак, Баскин, Пиликин, Межерицкий, плывет Савчук, Скидан, Секацкий, Кострома, Африка, Америка.
– Нет, – сказал Флягин, – ничего не вижу, забыл очки.
– Сволочь, ты, Флягин. Смотри, плывет Флягин, Спирихин – окурки космоса… Проплыли…
– Пойдем отсюда, – сказал Флягин. – Сдадим бутылки.
– Гад ты. Я хотел с тобой поделиться. Ведь ты никогда не замечал, какое быстрое у Невы течение: это самая короткая, быстрая и страшная река в мире.

– Идите вы в жопу, любители искусства! сказал нервный Флягин. Да. В жопу. Идите! Идите вы в жопу! Да, да!

Февраль-апрель 2001




ПОСЛЕСЛОВИЕ К ТУПЫМ

Текст был написан, когда Товарищество еще работало в полную силу, поэтому часть художественных подвигов осталась за кадром. Тут как раз подоспела и слава, и возможности широкого ее употребления. Панин, Флягин и Козин, уже представляли питерское искусство за границей на равных с мэтрами Пушкинской. Хвостов круто раскрутился. "Ракурс" отвел пять разворотов Тупым как художественному явлению. Венеция умоляла Флягина не опаздывать на следующую Бьеннале на самолет… Но трагические события начала века – почти одновременный уход со сцены 80-ти % участников движения в мир реальности, как говорится, в силу сложившихся обстоятельств, победили реальность артистическую. "Товарищество Новые Тупые" одним прекрасным утром стало историей. Недавно, уже здесь (в Мюнхене), одна галеристка-беженка рассказывала, как она когда-то наслаждалась перформансом одной группы – типа "Типичные Идиоты" – где они из одного человека сделали роскошный торт, клумбу, драгоценную шкатулку, завернули как подарок и преподнесли на руках какому-то Толстому парижскому художнику. Это было так непонятно прекрасно, так свежо, чисто, искренно…
– А помните, там еще снег с розами пошел из огромного мешка, и, чтобы человек не задохнулся, ему вставили в рот четыре пластмассовых соломинки!

005, Вена